ЖИЗНЬ ВО СНЕ
Лада, я не позволю тебе больше контактировать с сестрой и её роднёй! У них своя дорога, у нас наша. Опять созванивалась с Наташей? На меня жаловалась? Я же предупреждал… в голосе Богдана клубилась густая гроза, он схватил меня за плечо, как будто хотел вырвать мою душу через кости.
В такие минуты я тихонько уплывала на кухню, где ждали меня пустые чашки и чайник, гудящий ветерними голосами. Слёзы обжигали лицо, капали в чай, как медленное журчание Волги под льдами. Никогда я не жаловалась Наташе только вместе обсуждали стареньких родителей, как пересчитывают зерна в заплесневелой чашке. Но это вызывало в Богдане воющую стужу, как в январский полдень в Ярославле. Он ненавидел Наташу и её укутанный семейный мирок: у них тепло, уют, а у нас… тёмный коридор да сквозняк из зависти.
Всё казалось иным на заре нашей свадьбы: кто был счастливей меня тогда на белом свете? Я кружилась вокруг его смеха, принимала его низкий рост, принимала даже его мать ту, что вваливалась на свадьбу, шатаясь, будто у неё под ногами протекает древняя Нева. Потом оказалось: свекровь уже не года, а десятилетия на «нашего брата» работает, бутылка для неё родная сестра.
Любовь делала меня слепой и глухой, мир погружался в тёплый мёд. Но через год брака сыроежка счастья сгнила, и я сидела одна, слушая, как за окном падает ноябрьский снег. Богдан пил: сейчас, потом всегда. Приползал с улицы, где день гулко разговаривает с ночью, приносил запахи дешёвого портвейна и чужой помады. Я работала медсестрой в районной больнице рубли, полученные за месяц, тонули в Богдановых стаканах. Он не собирался ни обеспечивать, ни заботиться. Я мечтала только о коте: породистый кот Аристарх был моим единственным ребёнком теплым, мурчащим, живым. Про детей от Богдана мысли исчезли, как весны после войны. Хотя я всё ещё искала в его глазах тот свет.
Дурочка ты, Ладочка! Глянь по сторонам: женихи так и гуляют, один другого смешнее а ты за этого коротышку держишься, будто за последний поезд до Казани! уговаривала меня Маня, моя подруга и коллега. Хватит тыкаться к нему! Под глазами синяки, на душе метель. Пока не поздно убегай, или сам тебя когда-нибудь ушатает.
Богдан порой словно забывал, что я человек из плоти. Бил, как ветер по прошлогодней крыше, один раз так, что я не смогла выйти на смену, другой запер на ключ в хрущёвке, ключ унес с собой, а я перекатывалась по комнатам, как корзина с пустыми яблоками.
Я стала бояться каждого поползновения ключа в замке, каждый его взгляд был как щербатый нож. Казалось, он мстит мне за то, чего никогда не было, за то, что я «плохая жена», за то, что не принесла на свет его ребёнка. В вечном страхе, я не сопротивлялась просто терялась, растворялась, как летний туман. Но почему же я его любила?
Свекровь костлявая, косматая тень нашептывала мне:
Ладушка, помни: слушай мужа, люби без остатка, не связывайся ни с роднёй, ни с подругами зло от них, не добро.
Я слушала, и потихоньку отрекалась от себя, от семьи, от всего, что было мной. Варилась в Богдановой воле, как варенье в широкой кастрюле.
Было сладко, когда Богдан, вымещая слёзы, вставал на колени и целовал мне ноги. Мир становился липким, как душистый мёд с липы. Он усыпал брачное ложе лепестками роз светлыми и красными, нарванными, как потом выяснилось, во дворе у друга-алкаша. Жена того друга холила розы, а он раздавал их по пьяным душам, чтобы те приносили своим жёнам и получали прощение.
Возможно, я бы так и плыла по реке вотчины Богдана; мой бумажный рай ломался, а я всё клеила треснувшие стены. Всё изменил случай.
Ладушка, отпусти Богдана. От него у меня сын. А ты пустоцветик, сказала мне как-то незнакомая женщина на лестнице, глаза у неё были, как прохладные омуты. Говорила, будто во сне.
Уходи отсюда, пока добрая! крикнула я, но голос был, как у чужой женщины.
Богдан увиливал, как мог. Я спросила:
Поклянись, что это не твой сын!
Молчание его разлилось по комнате, как масло. Всё стало ясно.
Лада, ты печальна. В чём дело? однажды спросил меня Герман Львович, наш главный врач. Казалось бы, этот человек всегда был в стороне, серьёзен, уходит по коридорам не замечая никого, а тут заглянул в мою душу, будто в пустующей палате открылось окно и хлынул свет.
Всё в порядке, ответила я, укрываясь стыдом.
Когда у человека всё в порядке, жизнь чудо, многозначительно сказал Герман Львович, и запах его лосьона мягко опутал мою странную тоску.
Его история была легендой среди наших стен: некогда имел жену, дочку, развёлся из-за её измены. Теперь жил один в двухкомнатной квартире на окраине города, смотрел в окно на застывший асфальт. На вид маленького роста, в очках, начинал лысеть, смешон почти, а рядом с ним у меня дрожали руки от странного желания. Его шарм гипнотизировал, как кружево инея на стекле.
Дома мне не находилось покоя. «Хорошо, если у человека всё в порядке». Такие простые слова, а всю жизнь перевернули.
Собрався, пошла обратно к родителям. Мама удивилась:
Ладушка, что стряслось? Муж выгнал?
Нет, сама ушла Потом расскажу.
Потом телефоны разрывала свекровь, проклинала зычно и ярко, словно мартовская вьюга, но мне было уже всё равно. Я научилась расправлять плечи и вдыхать морозный воздух полной грудью. Спасибо Герману Львовичу
Богдан метался по городу, угрожал, следил, будто заблудшая душа на поминках. Только он не ведал: власть его растаяла. Я сказала друзу:
Богдан, займись сыном. Я из нашей книги жизни вырвала последнюю страницу. Прощай.
Вернулась к родителям, к Наташе. Мир стал другим я воспряла, стала реальной, пришлось по душе благодать свободы.
Подруга сразу заметила:
Не узнать тебя, Лада! Глаза светятся, щеки румяные. Ты что, невеста?
А вскоре Герман Львович сказал мне:
Лада, выходи за меня. Обещаю не пожалеешь. Толь одно условие: зови меня по имени. А отчество сохрань для работы.
Герман, ты меня любишь? спросила я растерянно.
Прости, забыл, что женщинам нужны слова. Думаю, люблю. Больше поступки люблю.
Он поцеловал мне руку, и воздух задрожал, как над горячим самоваром.
Я твоя, Герман. Любовь ко мне придёт, я знаю!
… Годы шли десять зим, десять весен.
Герман был мужем другим: заботился, не говорил лишнего, не целовал ноги, но дарил поступки, щедрые, как синяя Волга в половодье. Детей у нас не случилось. Я пустоцветик. Но Герман не упрекал, не жалел мягко прижимал к сердцу.
Лада, для меня ты вся жизнь. Мы с тобой вдвоём этого достаточно, и мне не хотелось спорить с судьбой.
Дочка Германа, уже взрослая, подарила нам внучку Сашеньку. Она стала для нас солнышком, ласковым и смешливым.
Что касается Богдана, то он медленно угас где-то в тенистых подворотнях и однажды исчез там, где нет отвратительного холода. Свекровь иногда встречала меня около рынка, прожигала взглядом, но мне её стало жаль, не больше.
А у нас с Германом всё по-настоящему в порядке. Жизнь странная сказка, но она по-своему прекрасна.
