Зима 1987 года – та самая, когда люди вспоминали не морозы, а бесконечные очереди: снег по колено, весь город просыпался раньше рассвета. В пять утра у темной «Продуктовой» в нашем районе уже стояла унылая очередь. Никто толком не знал, что сегодня дадут – кто-то шепнул, что мясо и молоко. Люди приходили с пустыми бутылками в авоськах, в толстых пальто и с усталыми лицами, выстраивались без спешки, словно делали это всю жизнь. Мария, швея с фабрики, встала шестой, оставив дома спящего мужа в надежде на полноценный ужин. Очередь росла, писали списки на обрывках бумаги, кто-то следил за порядком, кто-то убегал домой погреться с термосом чая, звучали сухие шутки и короткие разговоры – никто громко не жаловался. В какой-то момент Мария увидела Валентину Ивановну – старенькую соседку, недавно овдовевшую, в тонком платочке и старом пальто, дрожащую у стены. Она стояла пятнадцатой. Мария уступила ей свое место: «Вставайте на мое, на таком морозе нельзя ждать». Народ молча одобрил: такие жесты тогда были редки. Через сорок минут открыли магазин – молока и яиц хватило лишь на первых двенадцать. Мария поняла, что ничего не достанется, но искренне радовалась хотя бы за Валентину Ивановну. Та пыталась вернуть Марии место, но Мария настояла: «Давайте, останемся вместе, поделим, что дадут». К кассе дошли – осталась одна порция. Мария сказала: «Делим пополам». Продавщица, взглянув на них, молча протянула им последнюю бутылку молока и разделила мясо. «Так будет правильней – пусть обе домой не с пустыми руками». На улице уже шел снег, очереди почти не было, но те, кто видел всё, запомнили этот миг. Ведь в те годы главное в очереди – быть человеком: держать друг за друга место, подставить локоть старому соседу, разделить кусочек надежды и тепла. История Марии и Валентины Ивановны – одна из многих, случавшихся в холодных советских очередях, когда из нехватки продуктов рождалось главное человеческое богатство – доброта.

Зима 1987 года была такой, о какой в Подмосковье потом вспоминали не по градусам мороза, а по очередям. Снега навалило по колено, но город вставал раньше него. В пять утра возле гастронома на Красногвардейской улице уже тянулась шеренга, хоть окна еще оставались тёмными ведь очередь появляется до рассвета.

Что должны были привезти никто толком не знал. Кого-то прошептали, что, мол, сегодня будет мясо и молоко. Люди пришли с пустыми стеклянными бутылками в авоськах, в старых дубленках и с усталыми лицами. Становились друг за другом, медленно, как будто всю жизнь занимались только этим.

Шестой по счету оказалась Татьяна Петровна. Тридцать восемь лет, работница швейной фабрики, с вечера завела будильник на половину пятого, в темноте выпила крепкий черный чай и выскользнула из хрущёвки, чтобы не разбудить мужа. Он остался дома, спал, думая, что вдруг сегодня на ужин будет что-то кроме макарон и картошки.

Очередь росла прямо на глазах. Кто-то на клочке бумаги стал записывать списки, другой запоминал номера, третий успевал сбегать домой и обратно. По кругу наливали невидимый согревающий чай из термоса, шептали короткие прибаутки для выживания ни жалоб, ни крика: все знали, что толку в этом не будет.

Где-то в середине очереди Татьяна Петровна её увидела.

Она стояла чуть дальше, у самой стены серого здания, прижавшись к ледяному бетону. Невысокая, с тоненьким платочком, завязанным узлом под подбородком, и в старом, поношенном пальто явно не для таких морозов. Руки тряслись, авоська висела почти на земле.

Это была баба Глафира.

Татьяну сразу охватило узнавание: жила она всего двумя подъездами дальше. Месяца два как вдова муж скончался внезапно, и с тех пор Глафиру редко видели на улице. Теперь вот она стояла в очереди одна, смотрела себе под ноги, не говоря ни слова.

Баба Глафира! выкрикнула Татьяна.

Старушка медленно подняла голову, словно не надеясь услышать знакомый голос. Когда увидела Татьяну, слабо улыбнулась уголками сухих губ.

Татьяна оглянулась на свое место в очереди: шестая. Потом посмотрела на бабу Глафиру та стояла пятнадцатой.

Подходите ближе, я вас пропущу. Не в такую стужу, да еще так далеко.

Баба Глафира хотела возразить, но Татьяна уже уступала ей место. Никто из очереди ничего не объяснял все поняли без слов. Кто-то тихонько сказал: «Пусть, мамаша». Так старушка оказалась впереди, а Татьяна встала сзади.

Минут сорок тянулись как во сне. Очередь вилась медленно, будто в замедленном фильме. Когда двери гастронома распахнулись, по залу понеслась весть как всегда, беспощадная: молоко и яйца будут только для первых двенадцати.

Все произошло четко и привычно Татьяна быстро подсчитала и поняла, что ей уже не достанется ни молока, ни яиц сегодня. Но ей было радостно, что хотя бы баба Глафира теперь уже в числе первых уйдет домой не с пустыми руками.

Ты куда, возвращайся, это же твоё место было! Мне старухе много не надо, а ты не должна уйти ни с чем! позвала её баба Глафира на весь зал.

Нет, баба Глафира, я вам место с душой уступила, а себе что есть, то и будет! не обернулась Татьяна.

Доченька, иди ко мне, я всё равно не останусь не унималась старушка.

Остальные смотрели с удивлением и какой-то грустной завистью: трудно было делиться, когда свой желудок пустой. Подобные поступки всё реже случались у всех на виду.

Татьяна подошла к бабе Глафире и тихо предложила:

Не уходите. Давайте стоять вместе. Всё, что дадут поровну. Только не уходите с пустыми руками.

Старуха кивнула, не проронив ни слова. Они прижались друг к другу, согреваясь, переплели посиневшие руки; две фигуры, прижавшиеся к друг дружке в медленно движущейся очереди.

Когда наконец добрались до прилавка, осталась только одна пайка: литр молока, несколько яиц и небольшой кусок говядины. Татьяна сразу сказала:

Поровну, пожалуйста.

Продавщица, угрюмая женщина в халате, посмотрела на их руки, на плечо старушки, опертое на Татьяну, на одинаковую усталость и негу будто важнее было не обделиться. В молчании она прикрыла висевшую сзади штору, достала из-под прилавка еще одну бутылку молока, запасённую «на всякий случай», молча сунула её им в авоську.

Потом разрезала мясо пополам, по кусочку в каждую сумку, крепко завязала пакеты.

Так правильно. Пусть хватит на обеих, почти шёпотом сказала.

Татьяна хотела что-то сказать, но проглотила слова. Баба Глафира опустила голову и еле слышно прошептала: «Дай вам Бог здоровья», и эти слова затерялись в шуме касс.

Идите, чего на морозе стоять, махнула рукой продавщица.

Вышли вон, не оборачиваясь. За окном мело мелкими хлопьями. Очередь почти исчезла. Люди, видевшие тот момент, промолчали но запомнили его.

Историю знали только те, кто там стоял. Утром, среди снега, перед гастрономом у вокзала. Именно для таких моментов память и нужна: чтобы убедиться ты не один, даже если никогда не произнесёшь этого вслух.

Потом эту историю передавали шёпотом: «А знаешь, что однажды было в очереди?» И ничто не приукрашивали только голые воспоминания. Никто не считал это подвигом. Просто было и всё.

Ведь те очереди были не только про хлеб и молоко. Где-то между пустыми желудками и детским плачем цеплялось самое хрупкое человечность. Как узнавали друг друга по взгляду, как уступали место старым, как держали спину друг другу. Из скудости росло, что похоже на настоящее.

История о Татьяне Петровне и бабе Глафире только одна из многих, случившихся у гастрономов по всему СССР. Не все заканчивались счастливо, но случались такие, которые отпечатывались в памяти навсегда.

Потому что в недостатке было лишь одно, чего никогда не убавлялось человеческое тепло. Если эта история напомнила тебе о чем-то своём вспомни вслух, напиши. Ведь некоторые истории хотят только одного чтобы их тоже услышали дальше.