Двадцать пять лет назад, когда я была совсем юной и неопытной, мой участковый врач, несмотря на мои просьбы, определил меня в терапевтическое отделение городской больницы здесь, в Харькове. Тогда мне было двадцать три, моему мужу Сергею двадцать шесть. Серёжа трудился инженером в научно-исследовательском институте, я была на последних курсах университета. В браке наш счет шел только на второй год, детей завести не поспели нам казалось, что ещё все впереди, а распашонки и пеленки были делом отдалённого будущего.
Я считала себя образцовой женой честной, правильной, почти без изъянов. Зато в Серёже день ото дня видела всё больше недостатков. Он слишком много, на мой взгляд, уделял внимания своей «Яве», старому мотоциклу, а не мне. Я была уверена: смогу исправить в нём то, что мне не нравилось, а оказалось, что меняться-то стоило самой.
После сложной, изнурительной сессии у меня неожиданно разыгрался желудок тошнота, боль, кусок в горло не лезет.
Девочка моя, сказал мне седой Иннокентий Львович, наш участковый, поправляя очки в массивной оправе, здоровье береги с молоду, а платье с нову. И не спорь со мной, Катенька, нужно пройти обследование и полечиться как следует. Всё, золотце, не уговаривай теперь дорогие коллеги займутся тобой.
Я с направлением и заплаканными глазами пошла оформляться в стационар.
В палате нас четверо: две дамы преклонных лет, бабушка в белом ситцевом платочке с горошками Людмила Ивановна, и я. Имена тех женщин уже не помню. Говорить ни с кем не хотелось: обида захлестнула особенно на мужа. Казалось, он только рад избавиться от меня, не настоял на лечении дома, а отправил на долгий срок в больницу.
С поджатыми коленями, отвернувшись к стене, лежала я на узкой кровати, мнительная и обиженная на весь свет.
Забери свою куриную грудку и компоты, есть я это не буду, ворчала я мужу, приносившему пакеты с едой после работы.
Катенька, ну как же так? Доктор сказал нежная рыба на пару то, что сейчас нужно… Я и картошечку сварил, попробуй хоть ложечку, уговаривал Серёжа.
Не проси зря, огрызалась я. Кормить этим разве что дворовых котов…
Серёжа тяжело вздыхал и уходил ни с чем, а я только сильнее обижалась и, казалось, хотела его ранить побольнее.
Не приходи больше, повторяла я упрямо. Он, вопреки всему, навещал меня и до, и после работы, каждое утро находила на тумбочке аккуратно упакованную, ещё тёплую еду. Но я не ценила ни его стараний, ни любви. Лишь спустя годы поняла, какой тяжёлой я тогда была супругой.
Лечение давалось тяжело капельницы, уколы, таблетки не помогали, я худела, под глазами синяки, врачи поставили хронический гастрит. Конечно, не конец света, но для меня испытание на прочность.
Я страдала, на людей не смотрела, от меня веяло одним негативом. Понимала невыносима, но сил простить себе и другим не было.
Как-то вечером две пациентки ушли ночевать домой. Мы с Людмилой Ивановной остались вдвоём.
Не спишь, Катюша? тихонько спросила бабушка.
Нет. Живот ноет, буркнула я и отвернулась.
Знаешь, Котюша, я в эту больницу ложусь трижды в год для профилактики. Вот и у меня гастрит, но дома вполне справляюсь…
Про питание мне не читайте, огрызнулась я, сама все знаю.
Не хочу обидеть, Катя, мягко ответила она. Ты мне себя напоминаешь такая же бывала колючая и упрямая лет пятьдесят назад…
Я повернулась, впервые посмотрела на старушку глазами. Она сидела на кровати маленькая, худенькая, с горбом, но с удивительно светлыми голубыми глазами. Весь персонал и пациенты из других палат заходили к ней поговорить: кто поплакаться, кто совета спросить… Все, казалось, черпали от неё тепло.
Перед выпиской люди дарили Людмиле Ивановне разные мелочи и вкусности: печенье, бутылку кефира, те самые «дефицитные» зефирки, кто-то притащит банку фруктового пюре для детей, шоколадку или мармелад.
Она благодарила всех искренне и всегда с улыбкой, а потом утирала глаза платочком.
Хочешь, расскажу тебе историю из жизни? вдруг улыбнулась Людмила Ивановна. Глаза у неё оставались грустными такие глаза у того, кто многое пережил.
Простите, что была резкой… пролепетала я. Очень хочу услышать.
Для начала поешь супчика с фрикадельками, протянула мне укутанную банку. Я не капризничала и, впервые за долгое время, съела почти полбанки! Неожиданно мне стало легче.
Вот и молодец, крякнула Людмила Ивановна. Потихоньку, но часто, и не забывай: нужно уметь ценить заботу и мужа своего любит он тебя, не отталкивай его…
Она замолчала, отпила чай из алюминиевой кружки, размочила сухарик с изюмом.
Родилась я в большой трудовой семье под Полтавой, начала она рассказ. Нас было семеро детей, до взрослых дожили только четверо. Отец работал в мастерских, мать дома шила всем вокруг. Я любила учиться, книжки глотала потому и учительницей стала.
Сватались ко мне все местные парни, я же носом крутила: то конюх, то скотник, то баянист «не хочу!» Было стыдно мне в мужья кого попроще брать…
В село Анновку однажды прислали нового директора школы, красавца полтавского голубоглазого, статного, звать его было Аркадий. Он и добрым был, и детишки его слушались я влюбилась по уши. Вскоре мы поженились, и мама меня всё учила: «Нос не задирай, Мила, мужа уважай».
Я, конечно, слушаться не хотела, спорила, всё по-своему делала. Три года спустя родилась у нас первая дочка, Ниночка. Девочка слабенькая, болела часто… умерла в одиннадцать лет, прямо перед войной. Младшая, Алёнка, росла красивая, хитрая, вся в отца.
В голод 1933 года мы едва сводили концы с концами. Мама учила меня не выбрасывать даже семечки от арбуза всё считали по горстям, ведь на месяц одна картофелина да пригоршня какой-крупы, луковица, морковка, ложка свиного сала, стакан ржаной муки… Без экономии смерть от голода. Кое-кто из соседей за раз всё съедал и всю остальную зиму голодал.
За селом поле засевали пшеницей. Его охраняли целые сутки. Соблазн собрать хоть горсть колосков, но за это могли посадить как за воровство колхоза…
Однажды с мужем ночью, огородами, пошли собирать… Колосья срывали быстро, трясли, и тут топот, объездчик едет на лошади! Мы бросили всё, спрятались в кустах… Пронесло, нас не заметили. Но когда добрались домой я поняла: юбки на мне нет! Всю ночь себя видела уже в тюремной камере, а детей сиротами.
Аркадий на рассвете пошёл на поле, отыскал юбку спряталась под колосками. Спас меня, родного моего…
После той ночи я по-другому стала относиться к мужу понимание и уважение, достойное его, во мне появились.
А что дальше? спросила я.
А дальше… Голод пережили, война началась, Аркашка на фронт ушёл добровольцем. Я осталась с Алёной одна. Потом Харьков заняли немцы, дом наш сожгли за то, что сотрудницей не стала… А дочку мою… голоса не хватило, она зашлась в слезах, и я обняла её.
Сидели мы так до утра. Что говорили не упомню, но когда первые лучи солнца разбудили больничный двор, Людмила Ивановна вздохнула и тихо молвила:
В 1943-м пришла похоронка на Аркадия пропал без вести. Где он похоронен, так и не узнала. Я потом по Украине моталась по разным селам работала учителем, жила, где придётся. Пенсию дали, племянница в свою квартирку в Киеве забрала… А сюда, в больницу, иногда ложусь подлечусь, да Тамарочку (племянницу) отдохнуть дам, ещё и гривну сэкономлю. Вот и радую её шоколадки покупаю. Пусть думает, что я балуюсь, а мне так спокойнее.
Я смотрела на неё и удивлялась как в такой маленькой слабой женщине столько душевной силы и доброты? Она столько пережила и не обозлилась. А я вечно недовольна, а у меня всё есть.
Постепенно я пошла на поправку. Стала понемногу есть, боли прошли. Через год у нас с Серёжей родился сынок Миша, ещё через четыре года долгожданная дочка. Назвали мы её Людмилой.
С тех пор точно будто бы пелена с глаз спала. Я увидела, каким заботливым и терпеливым был мой Серёжа. Мне пришлось пересмотреть многое в себе, стать мудрее, мягче, терпимее. А если вдруг обида или гнев накатывали, я мысленно возвращалась к рассказу Людмилы Ивановны о колосках и вспоминала, как муж ухаживал за мной, когда было хуже всего И, когда я сама стала помогать другим, душа моя словно отогрелась.
Теперь иногда думаю: может, тогда и разболелась я от своего вредного характера? Вы не замечали за собой такого?
