Дневник. 14 ноября. Москва.
Полуденный сон не принес мне желанного облегчения я проснулась с тягучей тревогой и пересохшим ртом. Было ощущение пустоты и холода у ног: словно кто-то незаметно унес из-под одеяла грелку. Обычно там спал Борис, мой спокойный и преданный золотистый ретривер, и его тяжелое, размеренное дыхание лучше всякой валерьянки убаюкивало, возвращало ощущение безопасности.
Сейчас постель была пуста, простыня ледяная. Я медленно села, опустила ноги на паркет. Сквозняк гулял по квартире, создавая вязкую, глухую тишину этот дом всегда казался мне уютной крепостью, теперь он стал чужим, холодным, громоздким, безликим. Я прислушалась: ни цокота когтей, ни привычного вздоха, ни встряхивания шерстью.
Борис? позвала я вполголоса и сама испугалась чужого, хриплого оттенка в своем голосе.
Ответом была тишина, и мне стало страшно: квартира казалась громадной, враждебной, все привычное исчезло. Я шла по длинному коридору, держась за стены, чтобы не потерять равновесие. Сердце билось болезненно, неровно будто сдавливало горло, и звенело в висках.
На кухне сидела Екатерина моя невестка, двадцать шесть лет, вечно лощеная, с идеальной укладкой и маникюром. Катя быстро листала ленту в телефоне, грациозно прихлебывала густой зеленый смузи из модного бокала и улыбалась экрану так фальшиво, как будто ей сообщили о выигрыше квартиры в центре Москвы. Она была всегда хороша собой на картинке. Внутри ее улыбок не было ни жалости, ни тепла.
Катя, ты не видела собаку? попыталась спросить я, скрывая за дверным косяком едва заметную дрожь в ногах.
Она лениво перевела на меня глаза полные ледяного безразличия, сытости и самодовольства. Сделала демонстративно маленький глоток, облизала губу с оставшейся зеленой полоской, вздохнула.
Ой, Зоя Андреевна, вы уже проснулись? голос приторный, фраза скользкая. Да с Борисом тут беда вышла. Он с утра что-то нервничал: скулит, мечется, к двери кидается, будто на волю просится. Подумала, может, живот прихватило? Я дверь открыла, поводок хотела нацепить, а он как рванет! Сбил меня с ног, слышите? Я ему: «Борис, назад!», а он будто оглох. Выскочил. Наверное, весна повлияла, запахи Не возвращается он, Зоя Андреевна. Есть у нас примета: если собака сама ушла из дома, значит, почувствовала конец не хочет хозяев тревожить.
Внутри меня все сжалось, как будто по живому повернули ржавым ключом.
Катя какая весна? У нас же ноябрь И Борис уже пять лет, как кастрирован. Лифта боится, да и шагу от меня во дворе не отходит.
Катя пожала плечами: равнодушие струилось с каждого ее движения. Ей было безразлично, насколько я опустела в этот момент.
Ну, значит, надоел ему бетон, захотелось на природу, она блеснула маникюром и вновь уткнулась в телефон. Животное ведь, что с него взять?
Мой взгляд упал на автомобильные ключи с пушистым белым брелком он всегда казался милым, а теперь был зловещим пятном на столе. Ключи лежали на кухне: Катя никогда прежде их тут не оставляла. Мне ясно стало: она не выпускала Бориса из квартиры она его вывезла. Пока я спала, вывезла куда-то за город воспользовалась моим бессилием, моей усталостью.
Молча, не дождавшись реакции, я пошла в прихожую. Я понимала, что догнать его уже нельзя если ее угораздило увезти его далеко. Но сидеть и делать вид, что ничего не случилось, я не могла.
Следующие четыре часа превратились в липкий московский кошмар. Я искала Бориса по всему району, смотрела под каждую машину, звала до охриплости на детских площадках, звонила соседям руки дрожали, телефон падал. Я вывесила объявление, разослала фото: «Пропала собака, золотистый ретривер, добрый, доверчивый». Никто не видел.
Вернувшись домой, выпила валокордин, но тошнота только усилилась. Новая квартира в ближнем Мещанском, купленная Артемом (мои сын), теперь казалась полем битвы, где я без единого шанса а Катя носилась мимо, как мимо старой вешалки.
В коридоре уже стоял ее немыслимо розовый чемодан, похожий на пасть жадного чудовища. Катя методично запихивала туда свои купальники, парео, банки с кремами и помадой
Да не убивайтесь вы так, мама, бросила она мне в спину, проходя мимо с охапкой шелковых платьев. Ну чего вы так переживаете за пса? Шерсть по всему дому, запах фу! Купите рыбку. От рыбки никакой возни: ни скулит, ни гулять. Артем мне отель оплатил, «ультра ол инклюзив», мне только позитив нужен. А тут драмы
А Артем знает? спросила я глухо, не глядя на нее.
Что Борис сбежал? Нет, не звонила. Не стоит ему голову морочить такой мелочью. Приедет объясним. Или вы сами скажете: старенький пес, не уследили, ушел и всё. Жизнь!
Она не просто избавилась от собаки. Она заранее решила, что виновата буду я.
Я сидела в кресле, держа в ладонях объеденный резиновый мячик. Только этот мяч удерживал мою связь с реальностью он, Борис, был еще где-то жив.
За окном сгущались фиолетовые сумерки, остекленелые ветки сирени царапали стекло. Было ощущение чуждости, зыбкой границы между настоящим и прошлым.
Вдруг тихое, робкое царапанье в дверь. И едва слышный вздох.
Я подскочила в голове помутилось. Не помню, как бежала, как дрожащими пальцами поворачивала ключ в замке. Рванула дверь.
На грязном ковре лежал слипшийся от мокрой земли ком. Борис. Дыхание прерывистое, взгляд затравленный. Его золотая шерсть была в колтунах, на правой лапе кровь.
В зубах у него красная книжечка. Паспорт.
Ты живой Мой хороший, мой мальчик я опустилась на колени, забыв про холод, пыль, грязь. Гладила его вытянутую шею, целовала мокрый затылок.
Он тяжело разжал челюсти, выпустил в ладонь измятый заграничный паспорт.
Мне хватило секунды: обложка с гербом, Катина фотография внутри, посадочный талон на Киев на завтра. Всё сложилось: она отвезла Бориса за город за Щербинку, к лесу, вытолкнула. Паспорт выронила в траву. Он не гнался, а вернулся домой ради нее, ради памяти о доме, принося то, что пахло всем привычным.
Что за шум? услышала я раздраженный голос из комнаты. Зоя Андреевна, опять сквозняк устроили? Дует же!
Катя выскочила в коридор, приглаживая маску на лице. Секунду она стояла, глядя на грязную, окровавленную собаку на пороге. Маска вдруг стала ей настоящим лицом плоским, пустым. Она залепетала:
Т-ты?.. Но я же Я же отвезла тебя за Щербинку, в лес, ты не мог Не может быть
Борис на этот голос зарычал глухо, утробно. Он прижался ко мне, сильнее, чем обычно, словно защищал меня.
Я поднялась, опираясь на стену, всё внутри стало холодным и ясным страха уже не было, оставалось только отвращение.
Говоришь, сам ушел? показала я ей паспорт двумя пальцами, как дохлого мышонка. За Щербинку. «Зов природы»
Катя узнает паспорт. Сердце ее срывается в ярость:
Отдайте! Это мое! Как он у вас оказался? Дайте сюда!
Я стояла спокойно.
А собачка-то на лапу хромает, сказала я тихо, Ветеринар нынче дорог, Кать. Очень. Ты же любишь считать Двадцать тысяч, сорок? А если операция?
Я дам! она полезла в карманы халата там пусто. Берите! Сколько надо! Но отдайте паспорт!
Не в этом дело, Кать. Ты выбросила моего друга, как мешок мусора.
Это всего лишь собака! взвизгнула Катя, лицо у неё пошло пятнами от злости. А я должна была лететь отдыхать!
Нет, у тебя не душа, а калькулятор. я раскрыла паспорт: поля слиплись от слюны, страница с визой в дырку клык Бориса оставил незабываемый след.
Испорчен? Катя охнула. Я утюгом проглажу! Высушу! Отдайте!
Я подошла к окну, распахнула его. Снизу заросли дикой сирени и шиповника, в ноябре они колючие, густые, дворник их не трогает. За окном тьма.
Ты выбросила моего друга а я выброшу твой паспорт.
Не смей! Катя рванула в мою сторону, почти сбивая стулья.
Я спокойно бросила паспорт в окно.
Апорт, Катя!
Красная книжечка сделала дугу, исчезла в дебрях кустарника.
Ну, ищи теперь можешь до утра искать.
Катя закричала, бросилась к окну, высунулась но там ничего не видно, только холод, черные ветки да ветер.
Я тихо закрыла окно сквозняк вреден Борису. Самое время заняться лапой.
Пёс тяжело дышал, старался вылизать рану. Я принесла аптечку, зажгла ночник. Пинцетом вытащила засевший колючий репейник, промыла, перебинтовала. Борис смотрел мне в глаза: полные благодарности и нежности.
Он был дома. Он был со мной.
С улицы истеричный крик: «Нашла! Что это?!» Катя ползала в темноте, рвала руки, халат, орала, проклинала всех и вся. Это был ей честный ответ новая жизнь, новая истина.
И тут в замке повернулся ключ. Спокойно, без надрыва: я сразу поняла, что это не Катя.
Вошел Артем мой сын. Усталый, небритый, усталый до дрожи. В руках сумка.
Он замер, увидев Бориса, бинты, аптечку.
Мама? А чего Светка в кустах лазит с фонариком, матерится на весь двор, меня не услышала даже
Я впервые за долгое время улыбнулась: по-настоящему, спокойно.
А она, Артем, тренируется: курсы выживания, «Последний герой» ей пригодится.
Артем встал на колени рядом с Борисом, гладил его за ухом. Борис мягко махнул хвостом, облизал руку.
Она его вывезла? спросил тихо Артем.
Вывезла. За Щербинку. Паспорт забыл Ну, теперь уже не полетит.
Значит, и не надо ей никуда.
Мы долго обнимали Бориса. Я вошла в кухню насыпала полную миску. Звук сухого корма был для меня музыкой, настоящим домашним счастьем. Мы были семьёй.
С улицы раздался вопль отчаяния: Катя нашла паспорт и увидела дырку от собачьего клыка на странице с визой.
Артем завёл чайник, налил мне чаю с мятой.
Мам, поедем куда-нибудь вместе. С Борисом. Я найду отель для животных. Пусть отдохнёт на море, и ты заодно. Всё будет по-другому.
В тот вечер я впервые за месяц чувствовала, что вмешалась судьба справедливо.
Через неделю мы действительно уехали на юг в крошечный домик под Сочи, где хозяин любил ретриверов. Борис хромал недолго, морская вода творит чудеса. А Катя Говорят, месяц лечила нервы и царапины, но шрамы они не только на коже.
