Ничего своего, только имущество
Вот эту вазу тоже заверни, упорно заявила Валентина Петровна, даже не оборачиваясь.
Стоит она посередине московской гостиной и смотрит на полки с тем видом, каким состоятельная особа разглядывает ассортимент «ЦУМа», где за неё уже всё давно заплачено. Без волнения, по-деловому. С прищуром эксперта исключительно своего дела.
Какую вазу? спросила Ксения. Голос у неё вышел тише, чем хотелось бы. Пришлось откашляться и переспросить: Валентина Петровна, какую конкретно вазу вы имеете в виду?
Да вон ту. Синюю. Мы её из Праги в девяносто восьмом везли. Семейная реликвия, между прочим.
Ксения уставилась на синюю вазу. На самом деле они с Ильёй купили её на третью годовщину свадьбы в каком-то очаровательном магазинчике на Староместской площади. Продавец-старичок, у которого усы были гуще, чем у половины московской интеллигенции, сказал им что-то на очень загадочном чешском. Илья смеялся, делал вид, что всё понял, а потом они ели выставочного трдельника прямо на улице. Ксения обожгла язык, и смеялись они вдвоём ещё полчаса после этого.
Это не семейная реликвия, ровно произнесла Ксения. Мы с Ильёй её вместе купили. В две тысячи девятом.
Ксюшенька, Валентина Петровна наконец обернулась, и в её голосе появилось то самое нотко, которое Ксения научилась улавливать в первый год брака: снисходительное, терпеливое донесение очевидного до идиота. Давай не будем всё усложнять. Ты же понимаешь, что всё это, она обвела рукой гостиную, всё это куплено на деньги нашей семьи.
Нашей с Ильёй семьи, переспросила Ксения.
Илья зарабатывал. Мы с отцом помогали. Ты хозяйством занималась. А это всё разные статьи расходов.
Илья стоял у окна и смотрел вниз на Питер, который с двадцать третьего этажа казался настольной игрой: крошечные машинки, пигмейские деревца, люди вообще муравьишки. Он молчал.
Ксения смотрела на его спину и знала её наизусть: где складка, когда устал; где родинка под левой лопаткой; как он дышит, когда делает вид, что спит. Десять лет. И вот сейчас этот мужчина просто уткнулся взглядом в муравьиный город, пока его мама пакует их прошлое в картонные коробки.
***
Квартира была не то чтобы скромная, скажем честно. Ксения всегда это признавала, даже когда злилась. Высоченные потолки, окна от пола до потолка, паркет из американского ореха, каблуки были под строжайшим запретом. Кухня из бутика «Эсти Дизайн», про которую Валентина Петровна поведала всем соседям и до сих пор произносила эту фразу как заговор. Люстра словно замёрзший водопад, только по-русски.
Ксения прожила тут восемь лет и так и не почувствовала, что это её дом. К квартире претензий не было просто она вся была слишком «по нужной картинке», слишком дорогая, слишком старательно соответствующая каталогам, которые Валентина Петровна приносила пачками.
Когда только въехали, Ксения поставила на подоконник в спальне горшочек с фиалкой купила на Даниловском рынке за сто гривен. Через неделю горшка уже не было: Валентина Петровна объяснила, что он «не вписывается в концепцию».
Ксения тогда промолчала. Илья тоже промолчал.
Это был только первый раз. Потом она ещё много раз училась молчать.
***
Грузчики приехали аккурат к десяти. Два бравых мужика с тележкой и скотчем. Валентина Петровна встретила их прямо у двери со списком отпечатанным на принтере, всё по-человечески: нумерация, подпункты. Ксения мельком глянула там: «Гостиная: диван угловой (серый кожаный), 1 шт.; журнальный столик (мраморный), 1 шт.; торшер (бронза), 2 шт.»
Ксения ушла на кухню. Занялась чайником потому что надо же хоть что-то делать руками.
Вслед за ней зашёл Илья, встал в дверях.
Ксю, сказал он.
Что?
Как ты?
Она посмотрела ему в лицо знакомое, когда-то любимое, теперь с выражением «я опять накосячил». Брови сдвинуты, взгляд как будто на кофеварку, шёпот почти извиняющийся.
Нормально, сказала она. Чай будешь?
Ксю
Ты будешь чай или нет?
Он помолчал.
Буду.
Она достала две кружки. Та самые, с белыми зайками, что они купили в Амстердаме. Совершенно не подходили под кухню из «Эсти Дизайн», и, разумеется, Валентина Петровна именовала их «эти ужасные чашки». Поэтому Ксения их особенно ценила.
Стояли рядом, пили чай, а из гостиной доносилось деловитое шуршание скотча вперемешку с указаниями Валентины Петровны.
Она не имеет права, прошептала Ксения себе в кружку. Мы с тобой сами покупали диван. Торшеры я выбирала. Картины в спальне из Берлина, купила на свои.
Я разберусь с ней.
Ты уже раз пять мне это говорил.
Он не ответил. Смотрел на своего зайца.
Илья, сказала она, голос стал такой, каким она не хотела его произносить: выжатый, ровный, лишённый чувств. Мне не нужен ваш диван. Мне нужен не диван. Мне хочу просто, чтобы ты был здесь. Рядом. Один-единственный раз.
Он поднял глаза.
Я здесь.
Нет, сказала она, ты у окна.
***
Валентине Петровне было шестьдесят четыре. Женщины её склада умеют занимать пространство так, что другим остаётся глоток воздуха. Злая? Нет. Просто у неё всегда всё по ГОСТу: что прилично, а что «не концепция».
Свекровь сына, безусловно, любила Ксения в этом не сомневалась. Просто у неё любовь была такая густая, что в ней для чужой снохи места не нашлось совсем. Не из жестокости, а потому что она реально не предполагала, что кто-то может сына любить так же, как она. Или не дай бог ещё больше.
В первый год Ксения пыталась дружить. На обеды звала. Рецепты спрашивала. Когда-то даже выбрала шарфик полдня подарила, свекровь поблагодарила, отложила и добавила: «У меня кожа аллергенная».
Во второй год Ксения сбавила обороты дистанция, вежливость, никаких больших иллюзий.
На третий поняла, что дистанция не работает: Валентина Петровна границы не признаёт, если их вручную не провела она.
Потом она перестала считать.
***
Илья Сергеевич, послышалось из гостиной. Идите, тут по картинам решать надо.
Он поставил кружку. Ксения наблюдала, как он выходит на голос матери: походка чуть ускоренная, плечи уже поднялись, готов…
Сколько раз за десять лет он так шёл по первому звонку, по голосу, по щелчку.
Ксения не злилась. Устала злиться злость ресурсов требует, а их пару лет как не было.
Из гостиной донёсся разговор о картинах. Валентина Петровна раздаёт ценные указания: «Эту точно забираем, из «Арт-Навигатора» хорошее вложение» Илья еле слышно, но соглашается.
Ксения допила чай, вымыла чашки, поставила в сушилку.
Вышла в коридор. Пошла в спальню не за чем-то нужным, а просто чтобы не слышать, как инвентаризируют её жизнь.
В спальне тихо. Солнечные лучи скользят по кровати. Не решили ещё, кому она достанется. Подозревает: Валентина Петровна уже знает.
Ксения села на край. Провела ладонью по покрывалу.
Помнит, как выбирала его в магазине держала два: одно практичное, тёмное, «не маркое» (по мнению Валентины Петровны), другое небесно-голубое, совершенно непрактичное. Купила голубое. Илья удивился, но промолчал.
Наверное, это и был её самый смелый поступок за восемь лет купить голубое покрывало.
***
Антресоль Ксения открыла, просто чтобы найти старую сумку. Сумка там была. А вот рядом с ней картонная коробка из-под обуви. На крышке маркером её почерк: «Разное. Наше».
Сначала даже не вспомнила, что внутри.
Достала коробку. Открыла. Поставила на кровать.
На поверхности два билета в кино, уже выцвели, края надорваны. «Амели», третье свидание, когда Илья бурчал, что «не понял ничего», а спустя годы признался: стеснялся тогда.
Под билетами открытка из Крыму. Медовый месяц. На обороте: «Я люблю тебя больше, чем Ялта любит море. А Ялта его любит давно». Смеялись потом над этим весь вечер. «Ты будешь меня любить так же долго?» «Постараюсь».
Теперь ему сорок, ей тридцать восемь. Вместе десять. Осталось ещё восемьдесят лет до Ялты-образца.
Держала открытку и вспоминала.
Дальше был магнит из Харькова купили на блошином рынке, Валентина Петровна тут же сняла его с холодильника под предлогом «мне ваши сувениры глаз мозолят». Браслет «Участник» c какого-то корпоратива, когда оба напились до смеха и танцевали до полуночи; засушенный цветок (где брали не помнит, но помнит, что был рассвет и остановились просто так красиво!); три мелких ракушки с Азовского моря; бумажная салфетка, на которой они играли в «крестики-нолики» в ожидании заказа.
Все это дешевое, незначительное, даже не озвученное в её списке.
Ксения сидела на голубом покрывале, крутила в руках бумажную салфетку, и что-то там внутри, скатанное и давно забытое, начало медленно разворачиваться.
Она не заплакала не из таких. Она просто сидела и дышала, пока скотч в гостиной резал воздух, а Валентина Петровна рассуждала о стаканах для шампанского.
***
Илья зашёл случайно, наверное хотел взять свои носки. Застыл, увидев Ксению с открытой коробкой.
Это что?
Посмотри сам.
Он взял билеты, глянул, пересмотрел открытку.
Ксения наблюдала, как меняется его лицо: его что-то тронуло медленно, как тучу относит за город.
«Амели», шёпотом. Я же тогда сказал, что мне не понравилось.
Я знаю.
Я врал.
Я знаю.
Он сел рядом. Взял браслет «Участник».
С Серёжиного корпоратива. Две тысячи шестнадцатый, да?
Да.
Ты тогда туфлю потеряла.
А ты нашёл под барной стойкой.
Назвал тебя Золушкой.
А я сказала ты не похож на принца.
Он улыбнулся. По-настоящему, той старой улыбкой, где уголок губ чуть выше левого.
Не похож, кивнул он.
Наступила пауза. В гостиной что-то грохнуло Валентина Петровна недообразованно буркнула «аккуратнее». Грузчик извинился.
Илья, тихо сказала Ксения.
Да.
Почему мы здесь? Вообще. Как в этот момент попали?
Он долго молчал. Крутил ракушку.
Я не знаю, сказал наконец.
Знаешь.
Он положил ракушку обратно.
Я трус, выдал.
Ксения посмотрела на его профиль так хорошо знакомый.
Знаю.
Это должно было быть иначе.
Да.
Я столько всего тебе должен был
Да, Илья.
Он, наконец, поднял глаза прямо на неё. В первый раз за весь этот тяжёлый день.
Я хочу, чтобы ты знала, сказал он, я всё помню. Всё, вот это всё, кивок на коробку. Помню эти билеты, помню трдельник, поле, ракушки, помню, как ты хотела из них рамку а я ляпнул, что это «кич», ты обиделась, а потом мы купались ночью
Хватит, остановила она.
Почему?
Потому что это больно.
Он замолчал.
Мне тоже больно, тихо ответил он.
***
В дверях показалась Валентина Петровна.
Илья, тут подписать
Увидела коробку. Их на кровати, рядом.
Это что?
Наше, сказал Илья.
Какое ваше? Это же мусор, выбросить надо.
Мама.
Какие билеты, бумаги
Мама, повторил он, но теперь в голосе было нечто новое. Не просьба.
Валентина Петровна смотрела, поражённая.
Что?
Выйди, пожалуйста.
Пауза затягивается.
Илья, грузчики ждут
Мама. Выйди.
Ксения не смотрела на свекровь. Смотрела на колени. На тишину, которая образовалась после его слов.
Хорошо, спустя паузу ответила Валентина Петровна. В голосе что-то дрогнуло. Решите позовите.
Шаги. Дверь не захлопнулась шаги просто исчезли.
Ксения выдохнула.
Первый раз ты это сделал, прошептала она.
Что?
Попросил её выйти.
Он молчал.
За десять лет, напомнила она. Впервые.
Знаю.
Почему только сейчас?
Не знаю он искал слова. Наверное, потому что увидел коробку. И понял: там, в гостиной, мы делим имущество. Только имущество. А это, показывает на коробку, это мы. Единственное, что реально наше.
Ксения смотрела на него долго.
Красивая речь, наконец сказала она.
Не хочу красивых слов. Я
Подожди, дай закончить. Красивая, и я от красивых речей устала. Ты всегда умел говорить красиво, объяснять, почему всё так, а потом что в следующий раз будет не так. Но понимать и делать разные вещи.
Знаю.
Нет, Илья, не знаешь. Ты думаешь, что знаешь. Если бы знал твоя мама не стояла бы сейчас в гостиной, не паковала бы нашу жизнь по списку. Она ведь, знаешь, с бумажкой пришла. Со списком «нашего». Смешно.
Я остановлю это.
Прямо сейчас?
Да.
Поздно, сказала Ксения. Делать надо было семь лет назад, когда она выбросила мою фиалку. Или шесть когда переставила мебель. Или пять лет назад когда объяснила мне, как варить борщ. Или три когда уверила, что «тебе не нужны дети сейчас», а мне было тридцать пять, и я
Она оборвалась.
В комнате тишина.
Это было хуже всего, чуть ли не шёпотом добавила. Хуже остального.
Илья сидел, не отводя взгляда. На лице выражение не стандартно-виноватое, а просто открытое.
Я знаю, сказал он. Тогда
Не надо объяснять.
Я хочу.
Не сейчас.
Она аккуратно закрыла коробку.
Я забираю это, сказала тихо. Только это. Больше мне ничего не надо.
Он посмотрел на неё.
Куда ты?
К Маринке пока. Потом сниму что-нибудь.
Ксю
Что?
Не уходи.
Она встала. Коробка удивительно лёгкая. Почти невесомая, хотя столько лет внутри.
Илья, я ухожу не от тебя, а из этой квартиры. Я не хочу тут жить и никогда не хотела просто делала вид.
Вдвоем из квартиры можно уйти.
Она замерла.
Что ты сказал?
Он тоже поднялся. Прямой, немного растерянный.
Можно уйти вместе. Я не хочу твой диван, я не хочу эти скульптуры и бокалы, мне нужна ты да коробка Всё.
Она смотрела долго.
Внутри начинало происходить что-то смутное, похожее на надежду и усталость, и ещё что-то там без названия.
Илья, медленно произнесла она, тебе же сорок. Если уйдёшь со мной твоя мама…
Знаю.
будет тобой недовольна.
Знаю, Ксю.
Ты к этому готов?
Не уверен. Но если не сделаю этого себя уважать перестану.
Пауза.
Это уже другой разговор, сказала она.
Да?
Да. Это не про «вернуться». Это про начать себя уважать. Разное.
Но без одного другого, наверное, не бывает.
***
В гостиной Валентина Петровна подробно инструктировала грузчиков. Завидев их, обернулась. Посмотрела на коробку в Ксениных руках.
Всё? Договорились?
Мама, сказал Илья. Стоп.
Что стоп?
Всё это, он провёл рукой по гостиной, где вещи уже были в пути, забери. Я отказываюсь.
Ты о чём вообще?
Диван, вазы, всё из «Эсти Дизайна» твои. Делай что хочешь.
Это всё дорогое, это активы
Мама. Я с Ксенией и с коробкой ухожу. Больше мне ничего не надо.
Тишина. Свекровь растерялась.
Ты с ума сошёл, тихо повторила она.
Может быть.
Это неразумно, это
Мама, подошёл к ней Илья. Я тебя люблю, но не могу так больше жить. Это не жизнь. Это проект. А я проектом быть не собираюсь.
Валентина Петровна долго молчала.
Пожалеешь.
Возможно, отозвался Илья. Но пусть это будет мой выбор.
***
Вышли они из квартиры в начале второго. Ксения несла коробку, Илья небольшую сумку и ноутбук.
Лифт отражал их задумчивых двое людей элегантного возраста, один держит картонку, другой сумку на три дня.
На первом этаже кивнул консьерж. Автоматические двери открылись. На улице привычная апрельская слякоть, запах сырости и будущего дождя.
Остановились на крыльце.
Куда? спросил Илья.
Я ведь говорила: к Маринке.
Я не пойду.
И не обязан.
Я хочу идти туда, куда ты.
Ксения посмотрела на улицу люди снизу в окне казались букашками, а тут здоровые, настоящие, с планами на вечер.
Илья, сказала она, у нас больше нет квартиры.
Знаю.
Почти нет денег. Всё заморожено до суда.
Есть заначка. Мама не знала.
Хорошо. Но крохоборы мы теперь официально. Что-то маленькое и некрасивое нам снимать.
Ладно.
Без кухни из «Эсти Дизайн».
Слава богу.
Она взглянула на него. Он ответил взглядом. В его лице было облегчение, слишком тяжёлое для простого такого слова.
Это не финал, сказала она. Всё только начинается: суд, мама, проблемы…
Понимаю.
Я не уверена, что мы вывезем.
Я тоже.
Ну и всё равно?
Он молчал. Потом:
Всё равно.
Ксения поправила коробку. Картонка несколько билетов, открытка, магнит, браслет, цветок, три ракушки, салфетка с крестиками.
Вот всё, что осталось от десяти лет. И всё, что реально было.
Тогда пошли, сказала она.
И они пошли. По невзрачному апрельскому дню, по обычной питерской улице, без плана, но с коробкой и сумкой. Где-то наверху осталась квартира с американским паркетом и люстрой-водопадом и Валентиной Петровной, которая уж точно опять раздаёт команды.
А они шли вперёд. Ксения не знала правильно или нет. Но знала одно: коробка у неё под мышкой, он рядом, а весна пахнет только что проснувшейся жизнью.
Илья, негромко.
А?
Помнишь наши ракушки?
На Азовском море. Ты хотела рамку.
Ты сказал, что это кич.
Это кич!
А я всё равно её сделаю.
Хорошо, улыбнулся он.
Только пока некуда вешать.
Найдём, сказал он.
Ксения не ответила. Просто шла рядом, с коробкой под мышкой, и думала: «найдём» не обещание, а просто слово. Но иногда одного слова хватает, чтобы сделать следующий шаг. И ещё один. И ещё.
