Неловкая жена
Соня всплывала из недр темного киевского колодца, в дрожащий рассвет. Казалось, под кожей у неё текла чужая кровь, и каждое движение отдавалось эхом будто тело набито ватой и пропитано настоем обезболивающего. Сверху лился пронзительный писк, вкрадчиво побрякували электронные лягушки, а издалека доносился голос:
Соня Андреевна, вы с нами? Мы видим по приборам… Откройте глаза, голос был глух как вода, тяжелый, и всё в нём было неуместно знакомо.
Соня чувствовала веки, как бетонные плиты. Тело было не своим. Но, кажется, пальцы дрогнули под покрывалом, и в мир ворвался ослепительный белый свет. Потолок растекался акварелью, стены колыхались, мешались голоса и где-то рядом тянулась к её руке пластиковая лента, похожая на щупальце химеры.
Над Соней склонился старик с лицом, нарезанным морщинами: седые кустистые брови, уход вглубь глазниц. Белый чепчик и маска болтались на подбородке.
Где я?.. прохрипела она, сама не веря голосу.
Реанимация, киевская областная больница, отозвался старик. Было ощущение, будто его слова возвращаются к ней из другого времени.
Ав… авария?.. движение памяти было болезненным хлыстом, и перед глазами вспыхнуло выжженное солнцем шоссе.
Да, ДТП, мужчина лаконично отводил взгляд в сторону капельницы. Я твой доктор Борис Игнатиевич. Признаю, ты оказалась у нас в тяжёлом состоянии.
Чужое имя, словно наложенное поверх её собственной судьбы заново. Где-то в её памяти, насквозь продрогшей, зашевелился страх:
А муж?.. Гоша?.. Он знает?
Георгий в порядке. С ним ничего не случилось. Он не был в твоём автомобиле.
Что-то странное скользнуло у неё по коже. Георгий ведь должен был быть с ней, но она ехала одна. Тень тревоги заела сердце.
Сколько… меня не было? Дни?.. Недели?
Доктор тяжело вздохнул, как будто вспоминал чужую жизнь.
Соня, готовься, тебе будет сложно принять это. Прошло три года.
Три года. Соня провалилась в вязкую тьму, куда падают дождевые червяки. Её ладонь под одеялом казалась чужим предметом, лишённым времени.
Тебя спасло одно: у тебя очень редкая группа крови. И… твой муж стал донором. Буквально отдал тебе всё, что мог, голос Бориса Игнатиевича казался чужим, будто надломленным.
Её сердце зашлось ледяным недоверием. Чужая кровь Она точно знала группы: у Георгия не та. Но сил спорить не было. Всё растаяло в сонной, горькой ватности.
***
Позже, в покое, под тонким эхом аппаратов, в её мир вплыла фигурка тёплый парфюм и нервозная линия плеч. Георгий, Гоша, будто не имел ни тени времени. Его лицо, прежде скрывающее эмоции за деловой маской, теперь было жестоко-отстранённым.
Соня… его дыхание холодило щёку. Рад видеть тебя.
В медовой тени смеха звучала сталь.
Ты три года лежала здесь, а я давно уже вступил в наследство.
Она не понимала.
Ты… о чём? Какая квартира? Какие бумаги?
Документы, Соня. Те, что ты подписывала всё время без чтения. Отец твой, Андрей Константинович, оставил тебе логистическую контору. Я всё оформил ты сама всё подписала, когда лежала, думала, что соглашаешься на операцию… он пожал плечами и отвернулся. Теперь всё моё. Полностью.
Это был не человек ледяной стеклянный гусь, оставляющий за собой лишь звон шагов. Соня притворилась спящей, уронив слёзы на подушку. Валя медсестра, круглолицая, с нежными глазами тихо погладила её по щеке.
Не плачь, деточка. Всё образуется.
***
Позже Соня осмелела спросить Валю:
Валя а правда, что муж был донором?
Лицо медсестры стало жёстче.
Слушай, твой этот… даже своей группы не знал, хмыкнула женщина, окинув Соню тяжёлым, но тёплым взглядом. Кровь тогда случайно подошла от анонимного донора, из банка. Просто сказка совпала.
Так легенда Георгия рассыпалась песком.
***
Ночами Соня бесшумно скользила по хороводу воспоминаний. Как могла так ослепнуть, принять этого человека за судьбу? Однажды память принесла странный, почти сказочный эпизод: она ещё молоденькая, на эскалаторе метро в Одессе, промокшая, с обломанным каблуком. Георгий появляется из множества гладко причёсанный, пахнущий дорогими духами.
Золушка, кажется, не туфельку потеряла, а терпение, его голос звучал, будто гудел троллейбус в дождь.
И это был сон о чужой любви: он покупает ей туфли, сам везёт на собеседование, говорит загадочные реплики и всё дальше в сон, в клубок их прежней жизни: светские рауты, уход с работы, пустые приемы.
Хромой отец, работающий инженером, медленно угасает. Георгий шепчет о наследстве, заменяет замки, подписывает бумаги, словно колдун.
Дальше всё рушится: три года Соня была вне времени и когда проснулась, её девушка-сестра Анечка оказалась брошенной на улице. Дом оттяпан, всё имущество испарилось, даже развод оформлен задним числом. Георгий, как ледяная щука, уже исчез из мира Сони.
***
Всё в квартире Ани в общежитии было шумно, юно, завалено эскизами и тряпками. Соня смотрела в окно и думала: она пустая, никчёмная, выжженная, как степь весной.
Попробовала было начать переводить но слова, как лунные зайцы, ускользали от неё, смыслы перескакивали. Речь парализована, словно у цыплёнка в холодной воде.
Борис Игнатиевич сказал афазия, речевые центры отбиты аварией. Соня ходила по комнате, в уме набирала слова: всё понимала, но не могла построить мост.
Что я умею? спросила она Аню.
Ты хозяйственная, Соня, сказала сестра. Весь дом держала, стряпала, уют умела.
На следующий день она шагнула в агентство по подбору.
Опыт? уныло спросила агентша.
В большом доме порядок вела…
Домохозяйка… женщина кривилась и хмыкала, Попробую записать.
На виске Сони поблёскивал шрам. Агентша сказала строго:
Есть семья. Врач, хирург, нужен педагог для дочери. Девочка девять лет. Предупреждаю: тяжёлый случай.
***
Квартира Льва Матвеевича, хмурого хирурга с тёмно-серыми глазами, стояла как мавзолей на берегу Днепра. Девочка Лиза худенькая, тусклая. Она смотрела в земляной планшет, не отвечая на попытки разговора.
Соня, упрямо таскаясь по детской, нашла коробку с глиной. Своими дрожащими пальцами стала вылепливать башни для принцессы; Лиза помолчала, потом ворчливо поправила: «Вот сюда ещё слой».
Так был построен первый глинянный замок их странной, глухой дружбы.
И был альбом мамины эскизы для особенных детей, почти волшебные схемы. Лиза обнимала его ночью, а Соня долго не спала альбом был ожившей мечтой.
***
В один из вечеров Соня показала альбом Льву Матвеевичу.
Это надо воплотить, сказала она.
Он был зол, как вьюга, но необычная слабость промелькнула в его лице. В этот момент Лиза заявила: они будут делать мамины игрушки сами.
Потом к ним пришла подруга-врач Марина, с мальчиком Мишей. Тот молча взял пазл и вдруг, к изумлению Марины, собрал радугу. Через неделю у Сони с Аней заказали первые наборы; из фанеры, из ткани, на последние гривны.
***
Они открыли в Одессе крошечную студию для особенных детей, где игрушки напоминали грёзы и все, кто приходил за ними, будто переходили невидимый мостик от горя к радости. Даже Лев позже начал помогать молча, сбоку, но иногда засиживался в мастерской.
***
Весной, под шум киевских дождей, Соня шла по улице: немного прихрамывая, но уже уверенно, как человек, у которого впереди ещё много перемен. Странная, как сон, суета города притягивала её в свой круговорот.
Где-то там, в глубоком, другом времени остался Георгий, его ледяное царство, бумаги и предательство.
А здесь, в новой киевской жизни, оставалось странное, почти пугающее чувство: даже когда тебя предали, ты всё равно жив, и твоя дорога начинается снова, с необычной, ломанной надежды на добро и свет.
