Он словно оказался не в реальности, а в каком-то странном сне: всё вокруг мерцало, цвета переливались, и линии плавились Он видел себя лежащим в больничной палате старого киевского госпиталя, а за окном то ли снег, то ли белая жар-птица взлетала в небо. Говорят, человек падает в пропасть, а его несут голуби и вдруг их больше нет. Однажды всё поворачивается. Был процветающий бизнес с перспективой стать генеральным директором, обещанные тысячи гривен, командировки то в Одессу, то во Львов, а теперь только белая стена, шумящий во снах Днепр и кусочки собственных ног, как мозайка.
Он не мог понять, почему время в палате тянулось то быстро, то тянулось вязко и тяжело, как мёд из старого самовара. Жена, Анна, стояла у кровати с уколами, а по потолку гуляли тени берёз. Крики ночами совсем не человеческие, а звериные, как если бы душа разрывалась в две стороны сразу. Утром Анна тихо колола ему живот, чтобы кровь оставалась живой. Терпи, Ваня, шептала она, а у её губ были серебристые отмерзшие полоски.
Когда сросшиеся ноги отпустили, Иван впервые смог сесть. Всё оказалось не таким, как раньше: ни чихнуть, ни рассмеяться, ни сходить, простите, по нужде без боли даже дождь стучал иначе. Иногда ему казалось, что боль это снег, под которым он застрял по горло и только глаза торчат наружу. Друзья исчезли как растаявший иней, телефон молчал, на почте только счёт за коммуналку. На работе его кресло занял какой-то высокий мужчина с тенью вместо лица. Перспектив не было, всё было размытое и далёкое, как вечерняя улочка Подола во мгле.
Жена не ушла, спасибо Господу. Когда Иван впервые выбрался во двор старого киевского дома с облупленной стеной, солнце сверкнуло, как выстрел, и он ушёл в слёзы, такие неожиданные и мокрые. Он был всего лишь хромой мужик на костылях и всё, что осталось от него прежнего, раскололось на клочки, как старые гривны.
Анна отошла, он остался с ветром. Снизу раздался короткий требовательный мяу. Около костыля сидел пыльный серый котёнок с глазами, в которых плавал тёмный Днепр.
Ну что тебе, душа? удивился Иван; животные, как выяснилось, всё это время жили где-то отдельно от него.
Кот потянулся и жалобно замяукал голос был будто из глубины подземного перехода. Аня, принеси котлету, рассеянно попросил он. Получив лакомство, он передал коту; тот смотрел пристально, с уважением, и ел медленно, будто понимал что-то важное.
Наутро их ждали уже три кота как будто в гараже открыли клуб пушистых ночных гостей. Анна тихо ворчала, снова принесла котлеты. Было смешно, что из-за котов ноги почти не болели.
А потом пришли и собаки. Две маленькие, художественные, как будто их нарисовали прямо возле его зеленой скамейки. Они визжали, смешно танцевали вокруг костылей, виляли хвостами, звали бегать а он не мог не улыбаться в этом зыбком сне. Он отправил Анну за сосисками в магазинчик тёти Лены, и лакомство ушло, ровно поделённое пополам между всеми хвостатыми.
Дождями замывались недели, Анна грозилась забрать костыли, но Иван упирался ведь их ждали, если не ангелы, то как минимум его личный хор за окном. Весенний дождь смешал всё: солнце, слёзы, лай, мурлыкание. Иван гонялся на костылях за дворовой гоп-компанией, а собаки и кошки, кажется, кружили вокруг него волнами веселья и сострадания.
Вскоре осталось всего два костыля, а потом и один. Однажды Иван вдруг заметил боль ушла. Ноги больше не ныли, и он уже не помнил, когда кричал. На бывшей работе ему дали компенсацию в гривнах, вручили трудовую книжку и отпустили в свет. Он стал писать. Почему-то пьесу, где границы реальности стирались так же, как границы между сном и явью. Он делил слова с режиссёром маленького народного театра где-то на Татарке, и спорили они, как братья под одной лампой.
В тот вечер на премьере в подвале-театре было пятнадцать зрителей. Иван спрятался за занавесом; его душа проваливалась в пустоту, пока минутное молчание не взорвалось аплодисментами. Через показ овации были такие, что покосившийся занавес едва не рухнул.
Труппа вскоре стала собираться уже в большом зале в центре Киева. Поклон только вместе с Анной. И каждый раз зал вставал, шумел, как побуждаемый весенним ветром.
Куда же делись дворовые хвостатики? Две собачки и две кошки поселились с Иваном и Анной дома. Остальных разобрали зрители и поклонники его пьесы. Может, всё это просто странный сон, наслоение воспоминаний, а может, просто меловая линия весны, по которой уходят все, кто умеет стоять и идти, если даже на своих ногах и с поддержкой хвостатых друзей.
О чём был этот сон? Да, наверное, не о чём. А может, о том, как важно иногда увидеть перед собой глаза, наполненные надеждой чтобы не позволить себе упасть окончательно.
