Слушай, расскажу тебе, как тут у нас на кухне случилось такое, что теперь вспоминаю, и до сих пор смешно с горьким привкусом. Пригласила я на субботу к чаю пару друзей Гену с Ларисой, ну и, конечно, мой Паша был в ударе. Шестьдесят ему, чуть за шестьдесят сам понимаешь, возраст тот ещё, характер тоже. Сидим, едим торт «Прага», подливаем клюквенный наливку, весело до момента, пока Паша не решил в центре внимания оказаться.
Дуся, а что это у тебя тут? вдруг спрашивает меня, да ещё навязчиво так, с хозяйской ухмылочкой, ладонью прямо за бочок хватает. Именно там, где юбка чуть ткань натянула, пока я сижу.
И всё бы ничего, да сделал он это при всех гостях, с тем самым своим дурацким самодовольством.
Паш, ну не надо, я легонько руку его отодвигаю, как надоедливого комара осенью отмахнуть хочется, а он будто специально не унимается.
Опять пальцы короткие, толстые, как ножки у жареных сарделек, сдавили мне талию. Не особо больно, больше обидно до колючей досады.
Вот, Гена, обращается он к нашему соседу, который как раз хмурился на кусок селёдки под шубой, явно не ожидал такого шоу. Я жду: «Дуся, хватит булочки по ночам» а она мне: «Это возраст, гормоны, Паша». А я ей какие гормоны? Лень это! и сам смеётся, поводит животом, сорочка к пуговицам трещит.
Хватит, Паша, шепчу я сквозь зубы, чувствуя, как жар заливает мой лоб и щеки.
Гена заёрзал, уставился в тарелку, как будто салат «Оливье» внезапно стал шедевром. Лариса сразу бумажную салфетку поправлять стала, делая вид, будто не слышит ничего.
А Паша всеми силами продолжает наседать, ну прям артист, громко, перед гостями:
Правда сказать уже нельзя? У тебя тут прямо складка скрутилась! снова тыкает мне в бок, словно тесто дрожжевое проверяет, дошло не дошло?
Вот тут, Дуся, как у шарпея! Не красиво ведь, подытоживает. Жена должна быть в форме, мне приятно чтобы было!
Я смотрю на него внимательно, будто впервые среди этих тридцати лет совместной жизни вижу человека. Штабеля брюха у него над поясом болтаются, вторая борода на шею плавно сползает. Плечи уже к полу, от мускулов одно воспоминание, на макушке лысина блестит от лампы будто блинчик на масленицу сахаром смазан.
Тебе приятно? спокойно спрашиваю, а у самой внутри будто выключатель щёлк, всё отпускать больше не хочу, уж простит меня моя любезная традиция.
Конечно! по-бабьи грудь себе бьёт. Я в форме, каждый день зарядка, гантели, тонус, мужская сила!
Попытался втянуть живот, но только сильнее над ремнём стал похож на жабью складку, ремень врезался в тело, пуговица молилась, чтоб только не сломалась.
Мужик должен быть орлом, а не мешком с картошкой, завершил свою речь.
Я медленно встаю.
Куда ты пошла? Обиделась? Не на правду ж обижаться, Дусенька, худеть надо, а не щёки надувать!
Я на минуту ухожу в прихожую. А там старое овальное зеркало в резной раме, от мамы осталось, лет двадцать его никто всерьёз не смотрел. Снимаю осторожно его со стены, тяжёлое, не меньше пяти килограммов, но мне невесомо.
Возвращаюсь в комнату. Все со столовыми приборами в руках замерли, Лариса аж с открытым ртом, в котором застрял огурец.
Встань, Паша, говорю тихо, но так, что спорить желания ни у кого не возникло.
Зачем, Дуся? делает вид, что не понял, а сам видит: дела серьёзные.
Посмотрим на твоего орла, подхожу ближе, вручаю ему зеркало, держит еле-еле, руки дрожат.
Давай, смотри. Голос у меня ровный, как у училки на разборе замечания.
Он мельком глядит в отражение, живот в поту, рубашка прилипла.
Ну, я, это я. И что?
Опусти взгляд ниже, пальцем стучу в то место, где его пузо висит над ремнём. Видишь это?
Чё? всё пытается пошутить.
У тебя тут тоже всё висит, тоном его же передразнила. И не просто висит это уже лежит, Павел Степанович.
Дуся! начинает краснеть, зеркало хочет опустить.
Держи, прижимаю раму к нему. Вот здесь, над поясом. Ты думаешь это мышцы?
Гена, чтобы не засмеяться, закашлялся в кулак.
Нет, милый, это спасательный круг, вдруг утонешь пригодится!
Паша весь налился краской, глянул в зеркало и, кажется, впервые увидел себя таким, без привычной важности.
А это что с боков? Крылья орла? Или ушки на сала? дальше не отпускаю.
Перестань, Дуся! Люди же!
Пусть все глядят! Правда ведь, правильно? А теперь давай разберём твою эстетику по пунктам: боком повернись-ка!
Поворачивается, деваться некуда и в зеркале отражается тот самый профиль: шея исчезла, три складки на затылке, как у породистого шарпея. Лариса давится смехом за салфеткой.
А под подбородком? Там зоб как у гуся, запас для хлеба?
Дуся, я ж мужик! Мне можно!
Ага, значит мужику можно быть дряблым, с пузом, зато нам нельзя? Тридцать лет, двое детей, а одна лишняя складка сразу замечания?
Я вглядываюсь ему в глаза.
А ты, который в последний раз что тяжелее пульта поднимал, когда, в прошлом веке? и отбираю у него зеркало. Малость вымотался, в уголком глаза видно.
Стоит, весь куций, пуговица от натуги лопнула и укатилась под комод, орел остался без ранга.
Садись, спокойно ставлю зеркало, ешь.
Плюхнулся на табуретку, табуретка аж скрипнула.
И чтоб больше ни слова мне про фигуру не говорил, сказала я, расчесывая волосы возле зеркала.
А то прям повешу его напротив тебя! Будешь смотреть, как твой гусь жует!
Гена уже открыто ржёт, до слёз. Паша себе аккуратно накалывает маленький грибочек, ест молча, смотрит в тарелку, будто хочет туда нырнуть.
А на душе легко, будто кто-то форточку открыл после душного застолья.
Я снова села во главе стола, себе сама хозяйка, и, не думая, режу себе огромный, неприлично большой кусок «Праги», которую вчера до полночи пекла.
Дуся, мне тоже, будь добра, просит Лариса. К черту диету, всё равно живём раз.
И мне большущий, подмигивает Гена, плеская морса. А то вдруг крылья прорастут, надо закусывать!
Паша мельком глянул сначала на меня, потом на торт, а потом глазами косякнул на зеркало, что стоит, будто судья немой. В отражении ноги в носках разного цвета: один чёрный, второй синий с полоской. Вот тебе и орёл, домашний, что ни говори
Извини, Дуся, наконец-то буркнул он. Погорячился я.
Ешь, Пашка, с удовольствием отрезала себе ещё, тебе силы надо на гантели.
Паша только вздохнул, а я улыбнулась: вечер пошёл своим чередом дачи, цены, дожди. Но что-то важное в раскладе сил изменилось навсегда. Критикан мой сдулся, стал простым человеком, со складками, заботами, страхами.
Знаешь что? Тот кусок «Праги» был самым вкусным за последние двадцать лет. С тех пор зеркало в зале и стоит, не убираю. Паша теперь, проходя мимо, как видит своё отражение сразу живот втягивает, плечи расправляет.
А про мой «обвисший бок» больше ни разу даже не пискнул.
Понимаешь почему? Думает а вдруг опять тот самый гусь разбудится.
