Кардиолог Бражников приехал отдыхать в санаторий под Одессой. В сумерках его лица отражались в кривых зеркалах, и он чувствовал себя старше и моложе одновременно будто возраст купил себе билет в оба конца по курсу гривны к вечности. Решил он, будто во сне, побриться и надеть чистую рубашку к вечернему чаепитию. Сорок лет хороший возраст, успокаивал себя. Хотя его паспорт давно уже сборищем загадочных цифр и печатей намекал на то, что ему глубоко за шестьдесят. Но кто обратит на это внимание? Здесь все ходят не по земле, а словно скользят по льду забвения.
Внезапно дверь номера слетела с петель, и внутрь влетела женщина, похожая на брандспойт, полный варенья. Чтобы её описать, не хватило бы рук Маяковского и глаз Зинаиды Серебряковой. Казалось, по ней можно проводить экскурсии: «Вот здесь разворачивается женственность, а здесь невидимые мысли». Она вопит: какое счастье, что такой прославленный кардиолог, как Бражников, именно сейчас приехал! Потому что сюда катят больного, а штатный доктор пропал где-то в Черном лесу житейских тревог. Никто же не загадывает инфаркт на полночь! А тут как раз под рукой именитый медик
Бражников ощущает уже второй круг по этому странному сну. Избежать не получится. Женщина в теле больше центнера с половиной, а в середине лица отпечаток алой помады, словно клеймо средневековой канцелярии на куске сыра. Таким дамам бесполезно что-то объяснять, всё равно будет не по ихнему. Ни один маг-кардиолог не справится с таким ассистентом, как завхоз-скиталец и медсестра в костюме Снеговика-цыгана.
Бражников, дрожа, входит в процедурный зал. Завхоз стоит глаза на выкате, каталка под ним дрожит. На каталке лежит вялый бородатый мужчина, наполовину сдавленный медицинской картой, наполовину воспоминаниями школьных линеек. Такое строение встречается у старших научных сотрудников Института физиологии.
Бредит, сообщает завхоз, явно танцуя на грани нервного. Всё «роза» да «роза» твердит. Воображает, что в цветочном магазине.
Медсестра измеряет давление, шепчет, что всё плохо: семьдесят на пятьдесят и вроде бы убывает, как зарплата в бюджетном учреждении под Николаевом. «Это не давление, а его окружность», хохочет вдруг медсестра, отчего даже Бражникову становится не по себе. А в карточке по-украински прописано, что для этого пациента сто восемьдесят на сто просто разминка перед жизнью.
Бражников снуется глазами в поисках необходимого. Неожиданно доносится непривычный звук плач. Он оборачивается: медсестра плачет, роняет слезы на кафель.
Ты чего? шепчет он. Она отвечает сквозь платочек:
Мужчину жалко
В Бражникове зарождается тревога цвета облупленной штукатурки.
Адреналин давай! приказывает он, спиртным тампоном водя по рукам. Ты хоть знаешь, как набирают адреналин?
Ой, какое несчастье с мужчиной вновь и громче рыдает сестра, прижимаясь лбом к косяку.
Бражников сам берет шприц, вмешивается в ритм ночи. Завхоз смотрит на иглу, как будто она шпага Нестора Махно, а не медицинский инструмент. Он никогда не видел такого монстра среди игл. Все его суставы растекаются в тревоге. В углу механически плачет медсестра. Бражников подумывает дать ей пощечину ведь во сне всякое бывает но останавливается: вдруг по закону странной логики она вылетит через окно, оставив после себя только тень.
«Да пошли они все к бесу,» думает Бражников и решается. Он находит на впалой груди пациента нужное место, всаживает иглу и тут завхоз, словно мешок с квашеной капустой, оседает на пол.
Ой, завхоза жалко! истошно кричит медсестра.
Да что же вы за змеи такие?! Где аммиак? вскричал Бражников.
Они умрут?.. Все умрут! Ой, не видеть бы мне этого внезапно и трагически воет медсестра в пространство.
Лампа на столе грозная, чугунная, как бюст Шевченко. На ней выбито «Богдав лечит льва от кашля». Килограммов пять уж точно. На секунду Бражников хочет ею оглушить всех, чтобы закончилась эта веселая катавасия, но вовремя меняет решение.
Порядок! рычит он, громче, чем дворник, гонящий голубей. Дисциплина и спокойствие!
И тут больной, не открывая глаз, медленно садится на каталке.
Мужчина, не шалите, строго произносит медсестра, ладонь сжимает его лоб к кровати. Нашатырь в шкафу, разумеется.
Завхоз еле дышит в углу пульса не прощупать. Рука бородатого пациента снова свисает с каталки будто уходит за границу сна.
Массаж! кричит Бражников, а сам по-пластилиновому вытаскивает завхоза из-под каталки.
Медсестра переворачивает мужчину на живот, поддергивает юбку, вот-вот шагнет через каталку с видом покойного Дон Кихота.
Массаж сердца, а не печёнки, вы, санаторные дятлы! вопит Бражников.
Медсестра резво переворачивает бородача обратно, садится на него всем весом каталка скрипит, как мост через Днепр ночью. Завхозу суют вату с нашатырём в нос. Всё, как положено во сне.
Сидят все в ряд: завхоз с ватой, сползшие штаны; у медсестры юбка задрана до пояса. На носу их, словно символы нового порядка, ватные шарики. Бригада медицинской помощи мечты.
И тут вновь больной, зависая в пространстве, словно спинка театрального кресла, медленно поворачивает голову к кушетке. Завхоз решает, что устал цепляться за жизнь, и падает вперед, как техника времён СБУ на сдаче металлолома. Из точки соприкосновения с плиткой расходятся лучи. Внизу может быть только сияющая истина.
Товарищи, говорит пациент, не открывая глаз, я вас прошу, не лечите меня больше
И начинает рассказ, уходящий вглубь слоёв подсознания. Оказывается, он врожденный гипотоник чем ближе снег или гроза, тем меньше его становится. Рабочее давление как у медузы восемьдесят на пятьдесят, иногда чуть ниже. Тогда чашечка эспрессо и снова можно тронуться в путь. Но если на него второй раз сядет эта женщина с ожерельем из бильярдных шаров, никакой кофе не спасёт. Уже подумал, что всё кончено, что Розочка вернется из туалета и удивится: болела она, а хоронить надо его.
Бражников чувствует, как волосы едва поседели. Он хватает карту: «Ярцева Роза Львовна». Вдруг вспоминает когда ехал в санаторий, мечтал познакомиться с кем-нибудь местным, пережить маленькую украинскую любовь А теперь всё прошло.
Что это? говорит он и суёт медсестре карточку.
Карта, безмятежно отвечает она, вата прямо из носа выглядывает.
Но это не Роза Львовна, замечает Бражников. Это Лев Розович, минимум.
Как лечащий врач, надо быть повнимательнее, обиженно отзывается та.
Ну, ты и шипит Бражников.
Товарищи, вмешивается бородач, у меня тут жена, я ей кефира принёс Она пошла в туалет, карту кинула рядом, а мне вдруг плохо стало. И этот мужчина, что только что опроверг законы твёрдого тела, затащил меня на каталку, привёз сюда. Плохо было а теперь кажется неплохо. Всё бы хорошо, если бы не эти красные лица вокруг. Давление выше некуда так что, если мне сейчас поднести зажигалку снизу, я прямо улечу в космос, буду там статьи писать. Даже не знаю, что вы мне вкололи, доктор, но лет десять не усну что как раз удобно для моего нового научного труда.
Есть предложение, грустно произносит медсестра, когда мужчина с кефиром уходит, Нас здесь не было.
Бражников уже тянется за лампой, но медсестра его опережает:
Завхоза беру на себя!
Так и закончилось санаторное лето Бражникова. Ни с кем не познакомился, кроме своей усталости и новых зимних седых волос.
