Когда Вaре было два года, она жила в детском доме в Харькове. Я приехала туда, чтобы сделать фотографии детей для волонтерского проекта. Мне дали самых сложных для устройства малышей. Я зашла в группу, увидела девочку с мрачным, перекошенным, словно старческим лицом. «Какой некрасивый ребенок», пронеслось в голове. А потом начала фотографировать. И вдруг увидела по-настоящему, сквозь эту холодную, застывшую маску. Она будто ожила на секунду.
Поймать взгляд ребенка из детдома очень сложно. А этот странный ребенок смотрел прямо в объектив, не отводя взгляда, будто всматривалась мне в душу сквозь линзу. Я увидела её такой глубоко одинокой души я не встречала даже за все годы работы с сиротами. Мир для неё был пуст, чужой, без надежды. Это был первый момент в её жизни, когда кто-то поймал на себе её взгляд, заметил, согрел теплом. Она отвела глаза и заплакала.
Я спросила воспитателя: «Расскажите мне о Варе, мне нужно написать текст». «А что рассказывать?» отмахнулась женщина. «Что она умеет? Может говорить?» «Ничего она не умеет и не говорит. Только сидит в шпагате и раскачивается, при этом воет. Про неё нечего говорить. Она никакая».
Два месяца назад у меня умерла младшая дочь. Моя счастливая жизнь в один миг ударилась о каменную стену и исчезла. Осталась только наша оболочка. Мы ходили, разговаривали, ели, стараясь скрывать от детей своё отчаяние. Я думала: «Неужели я когда-нибудь смогу обрадоваться чему-то?» Я ехала на съемки, плакала в машине, выходила, умывалась снегом и натягивала на лицо вымученную улыбку, чтобы казаться нормальным человеком.
Я не хотела никаких замещающих детей. Просто хотела выжить. И тогда появилась эта загадочная Варя с её безмерным одиночеством. Тысячи раз я видела сиротское одиночество, а тут впервые ощутила, что это одиночество совпадает с моим. Как будто специально подобрало ключ к раненому сердцу.
Дома я сказала своему мужу, Саше: «Я даже не знаю, как сказать Я фотографировала одну девочку. Я всё понимаю, правда. Просто не могу о ней не думать Может, стоит подумать о ней?» Он долго молчал, потом сказал: «Ты понимаешь, что ты едва держишься? Какие ещё дети? Мы сами едва живы».
Я кивнула: «Да, знаю. Но, наверное, другой я уже никогда не стану. Надо учиться жить с этим».
Мы приехали в детдом смотреть Варю. Воспитательница привела её кроха, перекошенное личико, неуверенно семенит навстречу, под носом зелёная полоска соплей. Господи, какая она страшненькая, мелькнуло снова. Что я в ней увидела?
Варя потрогала игрушку, которую мы принесли, тут же села на попу, расставила ноги, и начала быстро раскачиваться, стукаясь лбом о пол.
Главврач, наблюдая эту сцену, произнесла:
«Зинаида Владимировна, это ребёнок не просто с задержкой, а с глубокой умственной отсталостью! Никаких перспектив. Через СОБЕС будем передавать. У неё уже семь отказов. Ничего не умеет, ничего не делает. Только сидит в шпагате. Мы её Волочковой зовём»
И тут Саша вдруг произнёс: «А нам девочка понравилась. Мы её возьмём».
Потом я спросила у него: «Почему ты так сказал? Ты ведь не хотел?»
Он только пожал плечами: «Понял, что её никто, кроме нас, не спасёт».
Мы удочерили Варю, оставив персонал в полном недоумении.
Варя была в глубокой депрессии. Не верила в мир мир был для неё враждебным, холодным, ненадёжным. Два года её никто не замечал, не любил, она никак не могла на него повлиять. Не умела просить, не умела играть. Всё ломала и рвала, всего пугалась, задыхалась в истериках до полубессознательного состояния. Ела только пюре. Еле ходила, панически боялась воды, горшка, папы, лифта, ветра, машин
Внутри меня рыдала моя боль. Снаружи выла Варя. Я тогда поняла, почему категорически не советуют усыновлять на волне утраты собственных сил едва хватает, чтобы не распасться на куски, а на ребенка нужно много сил, очень много.
Я черпала эти силы из нашего общего горя. Сравнивала: «Моё несчастье ничто по сравнению с бедой этого маленького человека. Да, я потеряла дочь, но у меня остались сын, муж, мама, друзья, любимая работа, дом. У Вари не было ничего. Её беда тяжелее».
Знаете, кем оказалось это тщедушное, сломленное, рыдающее, потерянное существо, которого мы взяли, почти не понимая, для чего? Она оказалась нашей невероятной дочкой Варенькой.
Сказка рассказывается быстро, но путь был долгим прошло уже девять лет. Варя стала такой, какой Бог задумал её изначально: лёгкой и радостной, кокетливой, доброй, ласковой и отзывчивой, очень терпеливой с нами, красивой и милой девочкой. Она учится в обычной школе, в логопедическом классе, занимается дайвингом. Дайвингом ты только подумай!
Говорит: «Мама, в этот раз я под водой сразу смогла продышаться и поменять загубник»
Тут у меня слёзы подступают к глазам.
Сейчас Варя в дайвинг-лагере в Евпатории. Полетела туда на самолёте, ей 11. Звонит, щебечет:
«Мама, здесь так красиво, мы купались, только шторм был, море стало ледяным! Но уже теплеет, нам гидрокостюмы выдали, завтра поедем погружаться! На ужин была рыба мы скормили кошкам, тут их много, ты же знаешь, я рыбу не люблю! Я поела пюре. Ходили на гору 13 километров! Еле дошла. Тут редкие деревья по Красной книге! Я подружилась с хорошими девочками. Купила крекеры на гривны, что ты дала, угостила всех. Качаемся в гамаке Я скучаю!»
Потому что мы её спасли. Мы спаслись вместе. На этом нашем плоту, посреди волнующегося мира.
