Ну всё, Галя, я ушёл! Не провожай. Вернусь поздно! На завтра пиджак серый и брюки глаженые оставь, не забудь! Из прачечной забери обязательно! прокричал из прихожей Павел, быстро накинул шинель, застыл, придирчиво разглядывая себя в старом зеркале, схватил черную картузию и ушёл, прихлопнув дверь так, что рама задрожала.
Стекло на распахнутой форточке прозвенело, будто в такт дождливому вечеру за окном.
«Сквозняк…», подумала Галина Васильевна, вытерла руки о вышитый фартук и выглянула из кухоньки. Всё как всегда: длинный светлый коридор, обрывающийся в прихожей, на стене выгорающие фотографии школьные ёлки, пионерские линейки, тут же старые обои голубая полоска в цветочек; её осеннее пальто, почти не ношенное.
Но… Галина Васильевна нахмурилась.
Связка! Муж забыл связку, там же ватрушки! Галка сама в шесть утра месила их, крутила, творог мешала, укропчиком пересыпала, как Паша любит. Пекла с умыслом ведь у Павла командировка, а там, в Симферополе, неизвестно где обедать, да и материнская снедь всегда лучше.
Сняв фартук и поправив тёмные кудри, Галка, прямо в домашнем, выскочила за порог, схватила теплую повязку с ватрушками, прижала к груди, будто младенца, и помчалась вниз, радуясь, что ключ прихватила а то бы застряла за дверью. Лестница старая, перила скользкие, крашеные лаком, явь их вела четвёртый, третий, второй…
Галина могла бы, как другие хозяйки, крикнуть мужу в окно, когда он появится во дворе, но в ней жил стыд не принято кричать. Надо самой передать связку и поцеловать на прощание, чтоб Паша почувствовал нужным себя, важным.
От бега Галя задышалась, ворвалась во двор, грохнув дверью. Это ей не пятнадцать, и не тридцать сорок восемь уж, да бежать тяжело…
Обернулась, выхватила глазами знакомый силуэт шинель, картазия, сумка через плечо.
Павел любил развевающуюся шинель чтобы фалды хлопали по ветру. Чтобы фуражка у Павла их было множество. Галя ухаживала, щеточкой чистила каждую любила его вид.
Картазия это роскошь! ворчал Павел, если Дима, сын, смеялся над ним. Молодые не поймут, вы ж сплошь в кроссовках, всё поамерикански
Где же ты, Паша?
Вон он, скользит по улице, уже почти на остановке, если Галя не поспешит в автобус сядет, и только свистни видала.
Галя вспорхнула по двору, кивнула соседкам в павловопосадских платках, сидевшим у подъезда. Те смотрели на неё, зная: любовь она и есть святое.
Чего бежишь, Галь? крикнула тётя Марфа в спину.
Ватрушки! Паша забыл! откликнулась Галина, и Марфа одобрительно улыбнулась: да, ватрушки это подоброму.
Выпорхнув за ворота, Галя осеклась. Все померкло будто свет закрылся. Она увидела, как Павел стоит на остановке, склонившись к какойто яркой девице. Девица смеявшаяся, короткое голубое платье, волосы пшеничные, бантик кипеннобелый, туфли лаковые и смех её серебряный.
Паша смеялся в ответ, а потом девица толкнула его, сверкнула глазами, Павел испуганно и преданно потянулся к её руке хотел поцеловать, но та выдернула ладошку быстро, презрительно, будто пощёчину отвесила. Павел оступился. Но вздохнув, предложил ей конфету, и она тут же приняла угощение с показным кокетством.
У Гали закружилась голова, захватило дух. Позорно! Павел взрослый, почтенный человек, а тут… да ещё при людях.
Толпа влилась в автобус, Павел помог войти своей спутнице, двери закрылись. В тот же миг ей почудилось муж смотрит в стекло прямо на неё, на Галю, и стало горько за своё старое платье и потрёпанные туфельки.
Вернулась Галя во двор, не слыша разговоров, не замечая соседок, прошла к землянке во дворе и чуть не наскочила на Марфу.
Не успела, да? просверлила Марфа, кивнув на связку ватрушек.
Не успела… бестолково ответила Галя.
Жаль. Передашь Севке он любит ватрушки. Жди, прийдет. У меня самой возни с тестом терпежу нет, одобрительно сказала Марфа, и бросилась ругаться с трактористом, налетевшим на цветы.
А Галя побрела к подъезду, медленно подымалась по ступеням, шаги отзывались гулом, а слёзы текли сами собой…
Всё. Всё. Это «конец». Семье, теплу, доверию, всему. Да что «всему» мужу. Крепкая, вечная Галка вдруг рухнула, как степная башня.
Упала на табурет в прихожей, с шорохом рассыпались ватрушки. Кот Тимоша подошёл, стал тереться о ноги, мяукал, просил кусочек, но Галя ничего не видела. Всё ещё стояла у той остановки, всё смотрела на летящее голубое платье. И на Пашу…
Сколько так сидела не вспомнить. Но вот скрипнула дверь, вполз Севка муж Марфы, пузатый, с красной шеей; глядел синими глазами, будто через Барыньку в Озёрах.
Галя? Это ты, моя родная? прошамкал он. Марфа сказала, у тебя ватрушки на вынос. Я бы перекусил, а женушка сковородами гремит, ремонт…
Галя посмотрела на гостя снизу вверх и вдруг подумала: кабы не трактор и не труд батюшкой бы вышел. Такой добрый.
Прошу, Сева, садись, чай налью…
Севка сбросил сапоги, промокшие носки свернул, протянул Галке. Наконец устроился, разложившись на половике.
Сваргань чайку! затребовал, я давно не пил домашнего чая, со смородиной, с мёдом, вытянул ноги, занял всю проходину.
Галя включила плиту, всё делала на механике, в голове шумел вихрь. Как же так? Павел… Павлуша… другой женщине улыбается…
Да ты что, мне старый чай подливаешь? Свежий давай, как хорошему гостю. Эта заварка в отстой! гремел Севка, заглянув в фарфоровый чайник с синим узором.
Галя хотела возразить, но поступила по его, заварила новый, выложила ватрушки. А Севка уже капризничает мол на блюдо праздничное, а носки зашить попутно.
Рука Галины невольно потянулась к иголке; вдруг Севка бахнул кулаком по столу, аж чашки подпрыгнули.
Да ты что, мать?! Позволяешь мне, лоботрясу, помыкать собой? Забыла, что хозяйка? Ты же, Галя, была гордой, будто царица! Сейчас? Подика посмотришь курица! Куда твоё пламя делось? За мужем всё скачешь… да так задушишь любой огонь…
Тут слёзы брызнули из глаз Гали, будто прорвало плотину. Пропала гордая осанка, скрючилась, жалкая, но сладко в этом горе, не нужно улыбаться, держаться… женское горе оно что добрый уксус для сердца.
Севка приподнял чашку:
Поверь, твоё тепло мужика с ног валит, но всё ищет он страсть, вызов, свежий ветер. Всему мера, Галя! Перестаралась, вот и сдул Ты всю жизнь вокруг Павла, а он захотел почувствовать себя живым.
Галя не понимала. Десять лет ни школы, ни учеников чтоб дома уют. А Павел то болеет, то устает; всё для него всё заброшено… Она бельё утюжит, платья не носит, каблуки отправила на антресоли…
Всё. Всё зря…
Подымайся, сестричка! Жизнь мелькает, не прощает обид! хлопнул Севка по столу. Ты ещё в расцвете! Вспомни себя, не для кухни только рождена.
…Павел вернулся ночью, от него пахло крепким крымским вином и чужими духами. Кинул портфель, с порога хрипло:
Конференция до вечера… Чаю бы… И огурчиков с рюмкой…
Галя не двинулась с места, указала на чемодан: собирается в поездку. В нарядном платье, с завитой прической, в новых босоножках…
Куда ты? растерянно выдохнул Павел.
В Ялту в командировку. Ты один тут, разберись, сказала строго. И картошку сам, и рубашку сам. Или пусть она помогает.
Вышла, как ласточка выскочила за порог, чемодан стучал по лестнице; такси забрало в ночную Одессу.
Павел кинулся к пролету, крикнуть хотел, но спину резануло, закружилось в глазах.
Га… Галя… захрипел он.
Где ты, Голубушка? Вот бы сейчас растерла спину, как раньше… Прилег бы он к её плечу…
…Раиса? Это ты? прошептал Павел в телефон. Помоги… больно мне… и поесть бы… Не приезжает она? Ну и черт с ней…
Телефон ответил коротко, Раиса не пришла…
Добрел на кухню, сел рядом с холодными ватрушками. Не кошмар катастрофа! Сам всё погубил…
…Галина Васильевна вернулась через день, привела врача и принесла себе роскошный букет астр, поставила в вазу. От неё пахло лавандовыми духами и, едва заметно, табачком. Иногда Галя курила когда отчаяние.
Подождите, доктор, сказала она, не спешите со шприцем. Павлуша, что ты той девушке обещал? Пенсию? Должность? Обещал держи слово.
Павел заплакал:
Ты мне нужна, Галя! Я во всём ошибся…
Она получит, что надо. Ты ищи новую работу, а я с понедельника за парты вернусь. Рубашки сам гладь. Не нравится? Разводись.
Павел закивал, только поморщился от боли. Врач молча готовил укол, Севка подсматривал в дверях, Марфа вотвот вбежит…
Всё, понял. Давайте, колите…
…Раиса была счастлива защита прошла блестяще, должность хорошая. Павла она теперь игнорировала, знала, потеряла теплоту и что? Найдёт другого.
Павел уволился. Все дивились, зачем; а он промолчал дал слово, да и всё.
На последнем корпоративе повёл Галю в танце все смотрели на них и думали: что в ней, в этой Гале, такого?
Просто она воздух. Жизнь. Пока есть не замечают. Лишь уйдёт дышать нечем. Оказывается, Галя нечитанная книга, недоступная, сладкая, как июльская черешня в Измаиле. Вечно не дочитать так пусть будет!
А кто не дорос до таких книг… тот пусть ищет дальше. Жизнь покажет кому каких ватрушек испечь.
