ЛИДОЧКА
В сумрачной квартире на окраине Харькова, утром, обрызганным инеем, Сергей Васильевич вертел в руках мятую пару брюк и цветастую, выцветшую рубашку. С гримасой досады он швырнул их в обшарпанное кресло. Как в таком наряде выходить в люди? Штаны висели мешком, блестели на бедрах, словно бы отшлифованные лунным светом, стрелки на них рассыпались в призрачную дымку, а рубашка, и вовсе, из голубой стала тусклой, серо-водянистой, манжеты махрились, вырез впалый и безвольный. Лидочка не подпустила бы его даже за хлебом в таком виде, а ему предстоит идти в университет, читать лекцию молодым доцентам.
Одежда никогда не занимала его мысли, вещи возникали в шкафу сами собой, менялись сами, всегда было что надеть, когда Лидочка заботливо суетилась поблизости. Сунет он руку между плечиками в шкаф и все найдется: свежий галстук, новая шляпа, перчатки, геройские ботинки. Раньше даже не замечал, сколько заботы она вливает в эти утренние минуты. А теперь пусто и холодно между полками, так что самому разбирать завалы тряпья приходится.
Ах, Лидочка, Лидочка Что же ты натворила, куда исчезла? Не ждал от нее измены. Она была моложе почти на целое десятилетие, редко болела, а в последний раз и вовсе, ничего не предвещало беды простуда, температура несколько дней, кашель шалый и липкий. По своим травам бы ее вылечила, но санитарная книжка для школы нужна год начинался. И пошла Лидочка с коллегами в поликлинику на проспекте Независимости, не зная, что двери этой поликлиники превратятся в портал в другой мир.
С того дня все завертелось для Сергея Васильевича, как карнавальный вихрь в зимней ночи. Вроде ерунда поликлиника, а домой из нее Лидочка не вернулась. Сначала сам не понял, что случилось, казалось бы, можно воскресить все былое сердцем, но именно этот закуток на окраине города теперь казался ему пристанищем безнадежности. Он возненавидел поликлинику, словно ее стены сожгли Лидочку. Хотя именно там и заметили беду, забили тревогу.
Вспоминал, как встретил ее на кафедре: второкурсник аспирантуры, весь в интегралах и волнах, а она Лидия первокурсница, вспыхнувшая румянцем морозным яблоком, с веснушками даже в февральский гололед, маленькими пухлыми пальцами, вечными чернильными пятнами и обгрызенными ногтями. За этими пальчиками и притащилась к нему вся ее душа, и он не устоял. Стал провожать домой, лепить вареники с ее добродушной бабушкой а дальше будто бы само собой все сложилось, как пазл без недостающих кусочков.
Ну, сорок лет не шутка, жизнь их пасторалью не стала. Лидочка удвоилась в объемах, остригла косички, стала завучем в известной харьковской математической гимназии, курила по две пачки Прилук в сутки, но для него оставалась той самой девочкой с детскими руками. Грехи у них, как у всех: у Сергея Васильевича десяток мелких, и два пожирнее, с уходом из дома на неделю и ссорами на весь подъезд. Лидочка тоже давала прикурить три года бегала на свидания к директору станкостроительного завода, а потом возвращалась, словно ничего не случилось. Две дочери на них держался семейный крокодил, не отлепливался, как бы ни штормило реальность.
В молодости бедствовали, жили кто где, кружились между кружками Юный художник, уроками музыки, фигурным катанием на утренней Орджоникидзе, гриппом, корью, детскими ночными криками. А потом и квартиру раздобылось просторную, отсыревшую от времени, девочки подросли, разлетелись, пусть бы теперь жить себе в лад, да вот Лидочка ушла и инструкции, как дальше быть, не оставила.
Долго Сергей Васильевич ходил по квартире, как во сне: привык даже в минуты поминок держаться будто на юбилее, улыбаясь сквозь туманную вату, за что окружающие и решили печали не прочувствовал. Но его ночь догоняла не сразу, тьму осознал только весной, под заливистое щебетание скворцов. Дом стал чужим, каждая кружка ломоть из прошлого, каждый угол напоминает об утраченной жизни. Дочери поддержкой стать не могли: одна носилась c биологами, спасала карасей в Днепре да ловила пеликанов, вторая окопалась на Подоле, с мужем и ребенком, для папы времени не было.
Сергей Васильевич пустился по друзьям, как сквозняк, босиком по скрипучим полам. Еле рассвело уже сидит у знакомых на кухне, жует печенье, пьет кислый чай, дремлет, уронив задремавшую щеку в крошки, выслушивает анекдоты, перебирает с ними казенные новости. Сидит, молчит, смотрит в окно на дождь и мечтает покинуть чужие стены, чтобы завтра вернуться снова. Готовить разучился себе одному не сваришь, аппетит потерялся среди старых кастрюль. Глаза стали тусклы, осунулся и вот уже заботливое старушечье братство решило его срочно женить.
И вот заносит его очередная эскапада: встреча с Анной Константиновной, вдовой химика, бывшей красавицей Театрального переулка. Ждать чуда не хотелось еще с Лидочкой театр был для него чуждым, мир теней и непонятных страстей. Но друзья выдают билеты, и Сергей Васильевич, словно по льду, ковыляет по рыхлому снегу на спектакли, где духота, тесные лакированные туфли, размеренный звон бокалов в антрактах. Дома ведь тихо, а тут хоть что-то меняется и пусть подруга улыбается сдержанно, разливает Берегиню и подливает тонкими пальцами домашнего варенья.
Сегодня с Анной Константиновной было даже вполне приятно: спектакль короткий, без антракта, а она предлагала пойти к ней ужинать, так ловко, будто заранее готовила эту ловушку уюта. Ему вдруг страстно захотелось оказаться в настоящем доме, забыть на ночь прошлое.
Анна Константиновна оказалась мастером уюта: ваниль в воздухе, корица на подушках, аккуратная трехкомнатная квартира со стенами, похожими на марципан. Переоделась в спортивный костюм и словно сбросила пару десятков лет. Накормила жарким, подала домашний пирог, разговор, как река, тек спокойно, и Сергею Васильевичу чудилось: может остаться навсегда здесь, где прошлое не протягивает когтистые руки из-за дверей, где начинается иной эпизод жизни.
Но когда пришел час прощаться, ушел домой, как по льду. На следующий день выставка, потом обновление гардероба, а в субботу семейный обед у Анечки: внучку забрать, день обещал быть теплым. Хотя Аня хотела показать дачу, предназначение скорректировала дочка: внучка ждет, значит, обедаем дома.
В субботу Сергей Васильевич зашел в новую парикмахерскую на проспекте Слобожанском, помолодел лет на пять, нацепил новую клетчатую рубашку и мягкие светлые джинсы. Купил букет нарциссов и коробку шоколадных батончиков для внучки и осторожно ввалился в миндальный подъезд. В воздухе жареная утка и что-то еще, сладкое, как детство. Поднимаясь в старинном лифте, мурлыкал забытую мелодию, улыбавшись отражению: возможно, что впереди что-то еще будет.
Анечка встретила его теплом, словно дождалась с войны, сразу потащила на кухню. А где внучка? спросил Сергей Васильевич. Сейчас позову, упрямилась вся, сидит в спальне с книжкой, обижается на весь мир.
Он поставил цветы в вазу, налил сок, нарезал черный хлеб, сел за стол. И тут на пороге девочка с прозрачными глазами, румяной кожей и пятнышками-веснушками на носу. Знакомьтесь, Сергей Васильевич! Это моя внучка Лидочка.
Маленькая Лидочка смотрела в упор, щипала ноготь большого пальца, недоверие и трепет смеялись в уголках её губ. В этот миг Сергей Васильевич понял: реальность тонкая пленка, под которой спит и мерцает прошлое, и ему бы только дотянуть до подушки, не опрокинуться здесь, среди чужих тарелок и запахов, где вчера, сегодня и завтра путаются в странном, шепчущем сне.