Меня зовут Дарья Сергеевна, мне 49 лет. Вот уже двадцать лет я работаю ночной медсестрой в киевской больнице скорой помощи. Столько всего повидала, что хватит на три жизни и хорошего, и не очень.
Я разведена уже восемь лет. Сын у меня один Артём, как раз на прошлой неделе ему исполнилось шестнадцать. Живёт со мной, мальчик, надо сказать, вменяемый: ответственный такой, учёбу не запускает, дел не творит. Чудо, а не ребёнок.
Хотя… Если уж быть до конца честной, один «сюрприз» он мне всё-таки преподнёс. Причём тот, от которого и за всю жизнь не очухаться. Но вины в этом его, конечно, нет.
Полгода назад Артём начал жаловаться на головные боли. Ну как, думаю, зрение, небось, посадил за своими гаджетами. Повела к офтальмологу зрение, как у молодого орла. Однако боли не прошли. Потом ещё утренние тошноты начались. Решила исключить школьную столовую перешла на домашние обеды. Всё бестолку.
И вот однажды утром нахожу его в ваннойбелый как простыня, в обнимку с унитазом. Говорит: «Мама, у меня всё плывёт». Тут уже ни до шуток. Хватаю документы, бегом в приёмное. Анализы какие только возможно взяли всё идеально, хоть в космос отправляй. Врач машет руками: да это стресс, мол, у подростков часто так. Ага, ещё скажите авитаминоз у него.
Но я двадцать лет работаю с больными, меня на «стресс» так просто не возьмёшь. Сказала: делайте томографию, иначе сама руки приложу. Врач покрутил у виска, но направление выписал.
День этот помню до мелочей вторник, как назло у меня ночная. Только прилегла в ординаторской звонок. Надо срочно прийти, разговор серьёзный. Я через весь Киев за руль, как угорелая, хоть кто-то и снится мне с мигалками. Захожу незнакомый мужчина в белом халате, лицо каменное, лет пятьдесят, не больше.
Дарья Сергеевна, на снимке вашего сына обнаружена опухоль головного мозга, что-то ещё говорил про дополнительные исследования, но я уже слышала только гул. Мой ребёнок Опухоль…
Я много раз сама рассказывала родным пациентов такие новости, видела их глаза, умею быть железной леди. Но когда речь заходит о собственном сыне никакая броня не спасает.
Наступили адские дни: МРТ, биопсии, консилиумы, куча слов, которые я и сама без словаря объяснить могу. А теперь, выходит, надо их перерабатывать для себя.
Глиобластома, четвёртая степень. Аgressивная, неоперабельная. Можно попробовать химию и облучение флаги в руки, что называется, но шансов почти нет.
Доктор объясняет всё это Артёму мой мальчик молчит, но я чувствую, как он всё понимает.
Я умру? спрашивает вдруг.
Доктор такт врубал на полную как у нас учили: «Артьом, мы сделаем всё, чтобы тебе хватило времени». Не «ты поправишься». Не «всё будет хорошо». Только «ещё немного времени».
Вечером он обнимает меня: «Мама, не плачь. Будем бороться». Вот с такого мы и стартовали.
Химию колет через неделю. Волосы выпали за месяц, похудел на руках носить можно. Тошнит постоянно, про еду даже не заикаемся, но стойко терпит, не жалуется. Никогда не спросил: «За что мне это?», наоборот улыбается, хоть сил уже нет.
Друзья сначала бегали к нему толпой. Потом эта «любовь» сошла на нет. Ну куда им, шестнадцатилетним, смотреть в лицо такой взрослой штуке, как смерть. Только лучший друг Илья, с первого класса неразлучные остался железно. Каждый день после школы, хоть дождь, хоть мороз. Занимается вместе, лекции рассказывает, даже джойстик в руках держит другу, когда тот еле его сжимает.
Случайно подслушала, как они утром болтают:
Страшно? спросил Илья.
Всегда, отвечает Артём. Только маме не говорю, у неё своих бед хватает.
Больше всего страшно, что мама останется одна. Что будет страдать, а я не смогу нормально попрощаться. Что будет себя винить хотя ей не в чем.
Уходить пришлось, чтоб не раскиснуть.
Лечение не помогает, опухоль не двигается. Почти разрослась, уже врачи советуют подключать паллиативную службу. Говорят про качество жизни, а внутри хочется кричать матом.
Сколько осталось? Никто не скажет. Три месяца, шесть месяцев, меньше…
Сегодня утром Артём вдруг попросил отвезти его в школу. Уже давно туда не ходит тяжело даже лестницу одолеть. Но захотел попрощаться с одноклассниками почувствовать себя обычным, а не пациентом.
Помогла ему выйти, он теперь хрупкий, будто из папиросной бумаги склеен. Дети его встретили как героя. Учительница любимая пришла, все обнимали, смеялись. В этот момент он был опять просто Артём, а не «тот самый парень с онкологией».
Через три часа забрала, мёртвый устал, но счастлив до безумия.
Спасибо, мама. Спасибо, что есть. Ты лучшая.
А ты у меня лучший сын на всём свете!
Мама, если меня не станет, ты будь счастлива, ладно? Я не хочу, чтобы ты всю жизнь себе сердце рвала.
Артём, ну хватит об этом…
Мама, так надо. Мы оба знаем, к чему всё идёт. Пообещай, что будешь жить. С улыбкой меня вспоминать, а не только со слезами.
Пообещала. Хотя не уверена, что смогу.
Сейчас он спит в своей комнате. Такой спокойный во сне, будто ему и не семнадцать будет, а снова маленький. Мой малыш.
Завтра утром снова приедет паллиативная сестра на плановый обход. Потом к онкологу на очередной «контроль» чтобы услышать всё то же.
Сижу ночью на кухне, кружка кофе остывает, по стенам фотографии Артём в подгузнике, Артём в первый класс, Артём на дне рождения, Артём полгода назад, ещё здоровый и смеющийся…
Я не знаю, как это пережить. Как матери вообще такое выдерживают? Когда за двадцать лет ты единственный смысл жизни хоронишь?
Но пока он жив я буду с улыбкой. Буду сильной для него. Буду… как могу.
А что потом потом разберёмся. Главное сейчас быть здесь. Для него.
Как вообще сказать своему ребёнку, что любишь, если знаешь, что время утекает? Как вложить всю жизнь любви в последние недели?
