Меня зовут Валентина, мне 49 лет. Я работаю ночной медсестрой в городской больнице Запорожья. За двадцать лет на этой должности я повидала многое: боль, отчаяние, радость, любовь и смерть.
Я развелась восемь лет назад. У меня сын, Егор, ему только что исполнилось шестнадцать. Он живёт со мной. Хороший мальчик ответственный, учится отлично, никогда не доставлял мне серьёзных хлопот.
Но всё же… Был один случай. Самый страшный в моей жизни. Но он не виноват.
Полгода назад Егор стал жаловаться на головные боли. Сперва я подумала, что дело в зрении может, нужны очки. Мы сходили к окулисту, зрение у него оказалось идеальным.
Но боли не прошло. Потом начали появляться утренние тошноты. Я решила, что, наверное, что-то не то ест в школе, стала готовить для него обеды дома. Тошнота, однако, не прекращалась.
Однажды утром я застала его в ванной его вырвало, лицо было белое, как мел. Он сказал, что у него кружится голова, что всё вокруг плывёт.
Я тут же отвезла его в приёмное отделение. Провели анализы, взяли кровь всё в пределах нормы. Врач сказал: «Наверное, стресс, подростки часто так реагируют на нагрузки». Но я медсестра, двадцать лет работаю с пациентами. Интуиция подсказывала это вовсе не стресс.
Я настояла на дополнительных обследованиях. Врач, мягко говоря, не обрадовался моей настойчивости, но всё же назначил КТ.
Я прекрасно помню тот день вторник. Я была как раз на смене, когда мне позвонили с другого отделения. Попросили срочно прийти: «Это касается Егора».
Я бросила всё, на такси полетела в больницу. Меня завели в кабинет, ко мне вышел врач-невролог мужчина лет пятидесяти, с усталым, серьёзным лицом.
Валентина Сергеевна, тихо начал он, на КТ выявлено образование в мозгу вашего сына. Нам нужно провести ещё обследования, чтобы определить, что это и насколько всё серьёзно.
Мир рухнул в тот момент. Я, столько раз сообщавшая страшные вести другим, вдруг услышала такой приговор по отношению к своему ребёнку. Невозможно описать боль, которая охватила меня тогда.
Дальше ад из обследований: МРТ, биопсии, консилиумы в онкологии, медицинские термины, которые я знала наизусть, но теперь они были как смертный приговор.
Глиобластома. Четвёртая стадия. Неоперабельная слишком опасное расположение опухоли. Только химиотерапия и радиация, чтобы попытаться замедлить рост. Но шансов почти нет.
Когда онколог объяснял нам всё, рядом сидел Егор мой мальчик, мой малыш, слушал, что у него в голове неоперабельная опухоль.
Я умру? спросил он спокойно. Я не сдержала слёз.
Врач посмотрел на него с той же профессиональной жалостью, которую я сама столько раз обращала к другим:
Мы сделаем всё возможное, чтобы ты прожил дольше.
Не «ты выздоровеешь». Не «всё будет хорошо». Только время.
В ту ночь Егор меня обнял:
Мама, не плачь. Мы справимся, мы будем бороться.
И мы начали борьбу. Химиотерапия раз в две недели. Егор облысел, измотался, не мог есть, тошнило почти постоянно, вес таял на глазах. Но он не жаловался. Не спрашивал: «Почему я?». Всегда находил повод улыбнуться.
Друзья навещали его. Сначала часто, потом всё реже не всем шестнадцатилетним по силам смотреть смерти в лицо. Один только друг, Богдан, не бросил его вместе с начальной школы. Богдан приходил ежедневно, приносил уроки, рассказывал, что нового, играли вместе в приставку, несмотря на то, что у Егора не хватало сил держать контроллер.
Я однажды вечером услышала, как они разговаривают в комнате.
Страшно? спрашивает Богдан.
Постоянно, отвечает Егор. Но маме не говорю. У неё и так забот полно.
Больше всего чего боишься?
Что мама останется одна. Что ей будет больно. Что не успею попрощаться понастоящему. Что она будет себя винить…
Я ушла в свою комнату, чтобы не услышали мои всхлипы.
Лечение не помогло. Опухоль не уменьшалась, только росла. Врачи заговорили о паллиативе. О качестве жизни. О том, что осталось времени никто не знает. Три месяца. Может, шесть. Может, меньше.
Сегодня утром Егор попросил: «Можно я поеду в школу? Хочу увидеть одноклассников. Просто почувствовать себя обычным, пусть даже ненадолго…» Он уже давно не посещает занятия сил нет.
Я отвезла его. Помогла выйти из машины. Теперь он такой худой, хрупкий… Друзья обнимали его, классная руководительница подошла, разговорились, все без неловкости, просто как и прежде. И я увидела в эти минуты он снова просто Егор, а не онкобольной.
Через три часа я забрала его. Уставший до крайности, но счастливый.
Спасибо, мама, сказал он, когда мы ехали домой. Спасибо, что всё рядом, что всё делаешь. Ты лучше всех на свете.
Ты у меня самый замечательный сын, ответила я.
После минуты тишины он тихо добавил:
Мама… Когда меня не станет, пообещай мне быть счастливой. Продолжать жить. Не плакать о прошлом, не винить себя.
Егор, не надо об этом…
Мы должны говорить. Нам обоим. Я хочу знать, что после меня ты не сломаешься. Хочу, чтобы ты помнила меня с улыбкой, а не только со слезами…
Я пообещала. Не знаю, выдержу ли, но пообещала.
Сейчас он спит, мирный, почти детский, в своей комнате. Мой мальчик…
Завтра приедет медсестра по паллиативной помощи. После завтра приём у онколога новые анализы, но мы ведь понимаем, что прогноз не изменится.
Вижу на стене фотографии: Егор младенец, Егор в первый день школы, на дне рождения десятого года, и Егор ещё полгода назад, яркий, смеётся, не зная будущего.
Я понятия не имею, как пережить это. Как матери прощаются с ребёнком, которому всего шестнадцать? У которого впереди могла быть целая жизнь?
Но ради него я буду держаться. Буду улыбаться, пока он видит меня. Буду делать всё, чтобы счастливых моментов у него было как можно больше.
А когда его не станет… Не знаю. Это потом. А сейчас просто быть рядом. Ради него.
Как сказать своему ребёнку, что ты его любишь, когда время катастрофически быстро уходит? Как вместить в несколько оставшихся дней всю свою любовь?
