Тридцать лет отпахала на фабрике для того, чтобы у детей была лучшая жизнь. На мои семидесятые именины скинулись на корзину цветов с доставкой.
Стою я, значит, в пустой квартире с этим цветочным хозяйством от курьера и давай реветь. Если бы кто мне сорок лет назад сказал, что на семидесятилетие буду так стоять, решила бы дурной анекдот. Но жизнь, как водится, с юмором не дружит особенно когда к развязке подходит, никого не спрашивает.
В то злополучное утро проснулась я в шесть, хотя идти-то особо некуда. Сила привычки три десятка лет к рассвету вставала, чтобы к смене на завод поспеть.
Шила форму, халаты, робу… В Запорожье тогда каждая вторая женщина над «Чайкой» сутками сидела, иглы в пальцах, мечты в детях. Для кого ж было стараться, если не для родных?
Мой Григорий, помяни его с миром, работал на железной дороге. Тянули хозяйство вместе. Не жалуюсь свое было. Сначала гостинка на Троещине, потом поменяли на двушку с кухней в Александровском.
Квартплата городская, балкон с видом на стоянку, романтика. Но дети всегда были с чистыми рубашками, горячими борщами и учебниками для школы. Саша ходил на английский, Лидочка на курсы по компьютерам. Григорий дежурил по ночам, я после работы еще шила соседкам занавески да свадебные платья.
И работало. Саша выучился на юриста, теперь контору в Киеве держит. Лида божий дар маркетинга, свою фирму под Одессой открыла, до сих пор толком не понимаю, чем они там занимаются, но главное ведь живут на широкую ногу. Гордость, конечно, за них. Но в последнее время гордость эта на вкус как чай без сахара вроде всё то же, а вот чего-то не хватает.
Григорий ушёл восемь лет назад. Сердце. Быстро, без долгих слёз лёг спать и не проснулся. Первый год после похорон дети звонили ежедневно. Второй раз в неделю. Теперь Саша звонит по воскресеньям после обеда, если не забудет.
Лидочка шлёт смски, короткие будто телеграф заставляет платить за каждое слово: «Мамочка, как здоровье? Целую». А я отвечаю: «Всё хорошо, дочка». А что мне ещё писать? Что вечерами разговариваю с телевизором? Или что в субботу единственная «беседа» это кассирша на Рынке?
К юбилею готовилась неделю. Дурища! Испекла творожник, тот самый, по рецепту от мамы с Мелитополя. Купила новый скатерть. Достала фарфоровую посуду ту, что нам с Григорием на свадьбу дарили, бережливо хранила, повода всё не находилось. Четыре прибора ведь Саша обещал, что «попробует вырваться», а Лида написала, что «зависит от расписания».
Утром звонит Саша. Голос уставший, будто в поезде ночевал: «Мам, ну не выйдет, суд сегодня внезапно назначили, не могу отказаться. В субботу обязательно заеду, ладно?»
Через час смс от Лидочки. Даже не позвонила. «Мама, конференция в Львове, не успеваю, обнимаю, в выходные наверстаю!!!» Три восклицательных. Словно знаки могут заменить место за столом.
Стояла я на кухне и смотрела на сервировку. На творожник. На забавную новую скатерть с подсолнухами, которую купила, чтобы было повеселее. А потом стала всё убирать. Тарелки на полку, скатерть свернула, творожник под полотенце.
В три дня позвонил домофон. Курьер. Молодой, лет двадцать, в синей куртке. Огородился с огромной корзиной цветов розы, лилии, что-то ещё, не угадала. Конверт. «Дорогая мамочка! Здоровья и всех благ! Саша и Лида».
Курьер мне улыбается: «С Днём рождения, Мария Семёновна! Вас очень любят!»
Я забрала корзину, тяжёлая. Поставила в прихожей на столик, закрыла дверь. Потом села на табурет у вешалки с пальто и сижу. Может, пять минут, а может, двадцать. Запах цветов въедливый, почти резкий в тесной прихожей крутит голову.
Вечером позвонила единственная подруга, с которой ещё болтаю Надежда Алексеевна, соседка снизу, семьдесят пять лет, вдова, как и я. «Мария, тебе семьдесят давай ко мне на чай, яблочный пирог свежий есть». Я пошла. До десяти сидели на кухне. Надя про детей не спрашивала. Всё поняла и без слов.
В субботу приехал Саша. Один, жену и внуков не привёз. Посидел три часа, из них час проболтал по телефону на балконе. Оставил конверт с гривнами на тумбочке в коридоре. Лида, в итоге, и на выходных не приехала «Мама, сорвалось, клянусь, на Новый год уж точно!»
И вот тут до меня дошло нечто новое. Не то чтобы дети меня не любили. Любят. По-своему, по расписанию, между делами и конференциями. Любят так, как я шила для них честно, но мысли где-то в строчке, а взгляд на часах. Я тридцать лет работала ради них и гордилась, что им так пахать не надо. Но никто не предупредил, что плата за их «лучшую жизнь» это моё пустое жильё.
Творожник съели с Надеждой. Цветы простояли неделю, потом опали. Конверт от Саши убрала в ящик, где раньше Григорий хранил железнодорожные бумаги.
А вчера купила билет на экскурсию поездка в Карпаты, два дня, группа для старшего возраста. Надя со мной едет. Рассказываю Лидочке по телефону, а она удивляется: «Мама, тебе с каких это пор по поездкам размотало?»
«С семидесятого дня рождения, доча», отвечаю.
Молчание секунды на три. Потом Лида: «Классно, мама!» и меняет тему. Вот эти три секунды тишины стоили дороже всех восклицательных знаков в смс-ках. Она поймёт как-нибудь. Когда ей самой будет шестьдесят и свободное кресло за столом образуется. Но я ждать не собираюсь.
Мне семьдесят. Ноги рабочие, билет в груди, и соседка со свежим пирогом. Григорий бы точно сказал: «Маш, не ной, езжай!» Вот и еду.
