Теперь можно жить
Елизавета стоит на краю могилы и наблюдает, как гроб постепенно исчезает под землёй.
Холодно. Смоленский ноябрьский ветер теребит траурные ленты на венке, лезет под шубу, заставляя дрожать плечи.
Рядом тихо плачет тётя Галина дальняя родственница, которую Елизавета встречала всего пару раз.
Мама старается держаться спокойно, только её пальцы, крепко сжимающие руку Лизы, ледяные.
Отец…
Елизавета смотрит на гроб и пытается понять, что она ощущает.
Ничего.
Абсолютная, звенящая пустота внутри. Как в неотапливаемой квартире, где давно отключили батареи.
Хороший был мужик, произносит кто-то за спиной. Земля ему пухом.
Лиза едва не смеётся.
Хороший?!
С чего они решили?!
Видели его на семейных застольях, трезвым, приветливым, с баяном. «Золотые руки», «душа компании», «смешной дядя».
И только.
Они не знали, каким он был дома.
Елизавета прикрывает глаза, а память подсовывает ей картинку: ей лет шесть, она просыпается ночью от грохота. Отец покачиваясь входит в прихожую, не может попасть в дверь, от него пахнет спиртом и чем-то кислым. Мама тащит его по коридору, а он вырывается, размахивает руками, вопит: «Ты меня не уважаешь!» Лиза зажмуривается, натягивает одеяло до глаз чтобы не слышать и не видеть.
А утром отец сидит на кухне с виноватым видом, пьёт рассол и тихо говорит: «Извини, дочка, ну вот срыв. Больше так не буду».
Но было снова и снова.
Всегда повторялось.
Елизавета открывает глаза. Гроб уже закопали, на холмик положили венки. Люди медленно расходятся по тропинке к выходу из кладбища. Мама трогает Лизу за локоть:
Пойдём, доченька. Поминки устраивать надо
На поминках Елизавета сидела, словно чужая. Ела, кивала, отвечала на соболезнования. А внутри только одна мысль, от которой хотелось затянуться в себя:
«Почему я ничего не чувствую? Почему мне не больно?»
Вечером, когда все ушли, она осталась с мамой на кухне. Пили чай молча. Потом мама сказала:
Представляешь, я сейчас подумала Странное.
Елизавета подняла взгляд.
Я подумала теперь можно не тревожиться. Он теперь не упадёт где-нибудь, не замёрзнет зимой, не исчезнет. Мы можем просто жить.
Лиза смотрела на маму и увидела в её глазах тот же ужас, что и в себе. Ужас от того, что внутри совсем не горе, а облегчение.
Я плохая? тихо спросила мама.
Лиза подошла, крепко обняла её за плечи.
Нет, мамочка. Мы не плохие. Просто очень устали.
Они сидели так до рассвета. Вспоминали. Не как он пьянствовал, а другое: как делал для Лизы кукольный домик, как учил ездить на велосипеде, как нес с рынка огромный сочный арбуз и они ели его втроём, сидя на полу потому что за столом не помещались.
Он был разный. И это тоже правда.
Потом мама ушла спать, а Елизавета осталась одна. Взяла телефон, написала мужу: «У меня всё нормально. Завтра приеду».
И вдруг заметила впервые за многие дни дышит спокойно. Без напряжения. Без ожидания тревожного звонка. Без постоянного тяжелого фона.
Отец ушёл. И жизнь наконец стала тихой.
Она знала, что эта мысль будет возвращаться. Что ещё не раз ночью проснётся от чувства вины. Что тётя Галина и остальные будут шептаться: «Черствая, не плакала даже».
Но сейчас, в этой спокойной квартире, где больше не пахло спиртом и не трещали ночные скандалы, Лиза позволила себе одну минуту правды.
Прости, папа, сказала она в пустоту. Я тебя любила, честно. Но так устала ненавидеть тебя.
Наутро она уехала.
В поезде долго смотрела в окно на серый ноябрьский лес, потом достала блокнот и записала ответ на свои мысли:
«Дети алкоголиков не рыдают на похоронах. Они плакали все годы рядом с этой болезнью. И они не жестокие. Они просто выжили».
Лиза закрыла блокнот и улыбнулась впервые за долгое время.
Поезд отвозил её в новую жизнь. В жизнь без тревоги и оглядки.
