Дневник, 12 марта, Санкт-Петербург
Я в который раз слышу свой собственный голос, срывающийся на крик, и не могу себя остановить: «Я люблю его! А ты мне лезешь со своей ерундой! Я слушать ничего не хочу! Ты просто завидуешь, вот и все! Оставь меня, займись собой!»
Голос мой был настолько громким, что даже наш сосед старый профессор Валентин Иванович, который обычно возится у своей «копейки» во дворе, вдруг замер и обернулся, всматриваясь сквозь очки. Я подумала: уж если он услышал, значит, я и правда кричу слишком сильно.
Причины для этого у меня были… Мне так казалось.
Для меня, Марины Сергеевны Власовой, влюбленность это особое состояние души. Без нее каждая минута словно пузырится и пузырится пустотой. Даже когда я и делала перерывы они были такими короткими, что только самые близкие могли это заметить. А кто у меня остался? Только сестра Таня… Мами давно нет, родители ушли год за годом, и только Таня знает меня насквозь. Но и она меня понимать не хочет.
Когда я не влюблена, я как будто перестаю быть собой. Смотрю в окно невидящим взглядом, мысли хаотически бегают по голове, а коллеги шушукаются за спиной: «Мариш, может тебе валерьянки, а? Что-то ты вся какая-то нервная, странная стала…»
В такие моменты я стискивала губы, глотала слезы и думала, что это просто зависть. У них-то все хорошо мужья дома, дети по квартире скачут, а у меня… Ни дома (такого настоящего), ни мужа! Сын есть, конечно, но я люблю Пашку до одури, хотя лучше было бы сказать, что надежды особой он мне не подает. У Тани оба ребенка просто чудо! Олег на олимпиадах по математике всех рвет, Лиза юная балерина в Мариинке, то гастроли, то премия. А мой… Пашка тихий, замкнутый, по сравнению с двоюродными всегда как-то в стороне, отстает чуть ли не по всем статьям.
И горько от этого! Я ведь и сама в детстве перепробовала миллион кружков и секций, но нигде не задерживалась… Если не шло просто уходила, начинала что-то другое. Я тогда говорила себе: главное жить по сердцу! А радости никто на блюдце не принесет…
Эту простую истину я усвоила давно. Смотрела на Таню, вечерами корпевшую над учебниками, смеялась: «Учись, учись, кто ж тебя с такой головой замуж-то возьмет? Женщина мудрее мужчины быть не должна!»
Это ты неправильно помнишь! отвечала Таня. Бабушка говорила, если женщина умная, она свое превосходство не выставляет.
Да ладно тебе! Давай помоги прическу уложить, меня Валера ждет!
Я летела на свидание, а Таня расставляла закладки в какой-нибудь Толстой или Тургеневе, и дом на пару часов погружался в тишину.
Таня мне не только как сестра, она моя опора, моя земля, мои корни. Знала меня до самой глубины души. Я не злая, просто вечно растерянная, неуверенная в себе, слишком мягкая. Я всегда тянула в дом животных можно было подумать, я их больше людей люблю. Первого нашего кота, Рыжика, я вытащила из подвала у пятерочки. Потом, когда родители разрешили оставить его и Грету (старую собаку), я всех кормила, вытаскивала, убирала все сама. Иногда мне казалось, эти звери были мне ближе, чем люди.
Мариш, мам попросила к бабуле съездить, помочь, все время Таня.
Может, сама съездишь? Мне некогда! Барсик прихрамывает, его к врачу надо везти.
Он уже неделю хромает!
Тем более, не могу бросить!
И мы снова ссорились, Таня ехала на Дыбенко к бабуле, а я, честно говоря, мчалась на свидание к Василию, а Барсик в мои отговорки был только поводом.
В школе как и у всех: Таня медаль, я на тройки и четверки. О профессии долго не думала: мечтала стать кондитером, с детства засматривалась в витринах на торты и пирожные. Я их почти не ела, а любовалась, потом дома возилась с пластилином, лепила розочки.
Дальше наши пути с Таней снова разошлись.
Она переехала помогать бабушке, потому что та слегла. Бабушкина двушка на Лиговке была как раз впритык к университету. Бабушка как-то сразу объявила: «Марине комната, что деду досталась, а вам с Сергеем квартира. Только жаль, правнуков не увижу…» Но младший правнук мой Пашка как раз появился почти под ее уход. Бабушка прожила еще пару лет, но последние месяцы была тяжела, после инсульта. Таня пригрела Сережу, своего мужа, бабушка одобрила их свадьбу, и за ними осталась квартира. А мне дедова комнатка в коммуналке.
Я не спорила. Тогда была увлечена новым романом Валерой, скульптором. Только это вряд ли можно было назвать любовью… Я для него была как прислуга еду приготовь, уберись, чаю нальи, а остаться ночевать никогда. Он умел вдохновлять, но только себя любимого.
Когда я пришла к нему радостная, что у меня, возможно, будет ребенок, Валера только вздохнул: «Ты с ума сошла? Какой ребенок?»
И все рухнуло. Я ушла, забрала свой портрет, который пылился у него в мастерской, и дома разорвала его в клочья. Сказала себе впереди меня ждет еще что-то хорошее, а он пусть остается в своей пустой мастерской.
Родился Пашка. Мне казалось чудо. Но настоящей радости почему-то не было. Я все искала в его глазах черты Валеры даже талант, но Паша оказался другой: спокойный, сдержанный, больше всего любил футбол и шахматы. Он сам записался после школы в секцию, и его действительно это увлекало. Как только я спрашивала: «Что тебе там нравится, скучно ведь?», а он только плечами пожимал: «Мне хорошо, мам».
Единственная, кто понимала его и принимала, была Лиза, дочка Тани. У них была особая связь: она слушала его рассказ о «музыке шахмат», он внимательно подпевал ей во дворе. Они поддерживали друг друга так, как мы с сестрой давно не умели.
Но мои конфликты с Таней никогда не прекращались. Я могла из-за малейшей обиды запретить Паше общаться с Лизой и Олегом.
Паша с этим боролся как мог истериками, бойкотом, голодовками. В итоге я уставала и сдавалась: «Делай, что хочешь». Он уходил к Тане.
Я и сама не понимала до конца, почему люблю ссориться с Таней. Ведь она просто честная. Когда стало ясно, как бабушка распорядилась квартирой, все обострилось: «Ты любимая, тебе всегда все лучшие игрушки, лучшая помада, лучшие слова! И даже квартиру! А я что, хуже?»
На такие мои реплики Таня только вздыхала и предлагала: «Давай продадим одну квартиру, разделим пополам», но я отмахивалась: «Мне не нужны подачки! Меня никто не любит так, как тебя!»
И так, кирпичик за кирпичиком, выстроился мой собственный, кривой и ветхий дом из обид и неполных радостей. Я все время думала: у меня нет того самого ключа к счастью, к любви, к дому.
Таня, со своей стороны, обиды держать долго не умела. В ее сердце всегда находился ветерок, который сдувал веточки с нашего гнезда ссоры, только бы не совсем оборвать нашу ниточку сестринскую связь. Я порой думала: она отпустит и всё, потеряю ее навсегда. Но нет, Таня всегда находила силы и начинала разговор первой.
Потом ушли родители, почти одновременно. Я плакала и кричала: «Почему так? Жить бы и жить!» Таня не рыдала, а держала меня, гладя по спине, и говорила: «Жизнь не всегда справедлива, Мариш. Мы сделали все, что могли. Остальное как Бог даст».
Когда пришлось делить родительскую квартиру, Таня отказалась в мою пользу, я занялась документами, но вместо благодарности только упрекнула сестру: «Я думала, ты и эту себе заберешь…»
Почему ты так? Мы же не чужие люди! вздыхала Таня.
Просто мы разные. Ты меня не понимаешь, упиралась я.
Ну, может, стоит попытаться? Зачем все рвать и рубить на корню? говорила Таня.
Но мое сердце все не оттаивало…
Мариина жизнь вертелась вокруг новых поклонников, но каждый из них уходил, оставляя только чувство предательства. Я так хотела подарить кому-то ключи от себя, но никому это было не нужно… Тогда Пашка почти постоянно жил у Тани с Сергеем: они приняли его как родного, у мальчиков стояли два компа, Лиза все время мельчила под ногами. Я благодарила Таню за заботу, но сама вечно вырывалась в новую любовь.
Кирилл чудесный! делилась я с сестрой, намекая на нового возлюбленного.
Ты уверена? Таня осторожничает.
Она не любила обо мне плохо говорить, но Кирилл ее смущал. Этот человек, чуть холодный, с непонятным юмором, серыми глазами, быстро начал манипулировать мною И вскоре потребовал, чтобы я продала родительскую квартиру: мол, начнем вместе, купим что-то свое, Московский или Выборгский район, всё будет хорошо! Но на деле был интерес только к деньгам.
Я вообще случайно узнала, что Кирилл на Пашку руку поднял. Вечером Таня позвонила, дрожащим голосом: «Паша у нас. С синяком. Что случилось?»
Паша, видя меня, закрывался. Я не знала, что сказать, только оправдания. В итоге мы с Таней поссорились на весь двор. Я кричала: «Я никому не нужна! Оставь!», а она меня обняла и вдруг спокойно так: «Мариш, да какие у тебя ключи? Какие у меня? Ты свои всем пытаешься отдать, а я свои держу при себе. Не в этом ли дело?»
Я снова заплакала: «Значит, они не от той двери…»
Таня сказала: «Главное ты нужна мне. И сыну. Начни с этого, а дальше все выстроится. Только хватит бегать по чужим дверям со своим счастьем, Маришка…»
Теперь я иногда думаю: может, не все потеряно. Паша выбрал жить у Тани, но в гости заходит ко мне, мы выбираемся вдвоем в кино и на выставки. Я понемногу учусь говорить без истерик, смеяться просто так, смотреть на жизнь другими глазами.
Да, со временем у меня все-таки появился муж, поскромней, но верный. И дочку назвали Виталина редкое, почти забытое русское имя. Виталий стал для Паши не строгим отчимом, а человеком, который не мешал ему быть собой. Пройдет время, Паша уедет на учебу в Москву и будет уходя с поезда просить: «Папа, береги маму!» И будет у меня ощущение, что ключи от собственного счастья я, кажется, все же научилась держать не для чужих, а для себя и своих.
