УДИВИТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ
Дорогой дневник,
После свадьбы моей подруги Евдокии ощущаю усталость и опустошение, но мысли всё же возвращаются к этим двум насыщенным дням, которые мы провели вместе. Праздник был на удивление добрым: застолье с пирогами, домашней настойкой, степенными разговорами и песнями под гитару в маленьком кафе на окраине Киева.
Жених Евдокии, Вадим, был не просто хорош собой, он был необыкновенен голубые глаза, густые чёрные ресницы, что нечестно для мужчины, крепкий подбородок, правильный нос и нежная, чуть смугловатая кожа. Высокий, плечистый, ходил с достоинством, словно знал себе цену, но никогда не зазнавался. Мы, девочки, молча обменивались взглядами, поражались и беззлобно подшучивали мол, если бы не дружба с Евдокией, давно бы разорвали друг друга за такого красавца.
Да где ты такого нашла? дразнили мы Евдокию и ревниво морщились, как будто у Вадима должны были быть несколько столь же красивых и свободных братьев, чтобы хватило на всех.
Она смущалась, но искренне отвечала: Девочки, он просто настоящий. Из-под Житомира, вырос у бабушки, руки золотые, за хозяйством следит так, что мамой клянусь всегда порядок. Познакомились мы, когда родители дачу купили в их селе. Сначала и уговаривать пришлось не хотел в Киев перебираться, чувство долга перед семьёй сильнее всего.
Вадим быстро устроился в городе выучился на хорошее место, осваивал премудрости современной жизни: разбирался в парфюмерии, винах, искусстве, мог обсудить политику и даже что-то сказать про Dow Jones я сама не до конца поняла, что это такое. Обрёл работу рядом с тестем, сел за руль семейного автомобиля и, благодаря поддержке её родителей, семья вскоре заселилась в просторную квартиру в новострое. Я лишь по-доброму завидовала их счастливому быту.
Но на втором году супружества у Вадима появилась слабость: чисто белые носки. Только в таких ходил по квартире и даже на гости без тапок, в резиновых сапогах, если нужно было выбирать между дорожной грязью и комфортом его ног. Евдокия с иронией называла мужа «Носок», выстирывала полы по два раза в день и скупала отбеливатели всеми партиями.
Увлечение Вадима носками быстро померкло перед тяжёлой новостью: ровно на восьмом месяце беременности Евдокия узнала у Вадима появилась другая женщина. Её срок оказался почти таким же. За сутки Евдокия прогнала Вадима, прокляла его, выбросила всякую память и немало поплакала, хотя в слух слёзы не лила: Потом буду плакать. Сейчас малышу нельзя.
Она лежала безмолвно на огромной, чужой теперь кровати, укутанная в одеяло, а мы, подруги, менялись возле неё, просто молчали и держали за руку, как почётный караул. Столько хотелось сказать, спросить: «За что? Почему?» но и вопросы казались лишними, и поддержка заключалась только в нашем молчании.
В день выписки из родильного дома мы пришли всей оравой с шариками, подарками, буквально выпрашивали лишний стакан чая и отпускали Евдокию с сынишкой домой, желая всем счастья. Особенно отличился дедушка рано утром, расчувствовавшись, с огромной трудностью написал мелом под окном палаты кривую надпись: «Спасибо за внука!», а вечером чуть не затянул частушку под окнами но был задержан охраной, которой пришлось угощать коньяком, чтобы не поднимать шум.
В тот день дед был настолько счастлив, что сам плакал, улыбается, а у нас с глаз скатывались скупые слёзы радость за Евдокию и тревога за неё.
Евдокия и на радостях не плакала: Потом. Вдруг молоко пропадёт?
Молчание её продлилось два месяца. Потом однажды она, дождавшись, когда даст Игору грудь, накинула пальто, закрыла лицо шарфом и отправилась к Вадиму. Не ради скандала, не из ненависти скорее показать свою боль и, возможно, освободиться от неё.
Где искать нового адреса соперницы, Евдокия узнала случайно во дворе, во время прогулки, разговорившись с соседками-бабулями. Те наперебой рассказывали новости, радушно подбадривали и даже схемы мести предлагали (от «плюнуть под дверь» до более радикальных способов), но Евдокия слушала вполуха.
Вот и стояла она у хрущёвки на Площадке Куценко надо было всего лишь подняться на пятый этаж.
На первом этаже показалось зря пришла, наверняка дома никого нет. На втором стало чуть легче: авось и правда никого не окажется. На третьем до слуха донёсся детский плач с верхних этажей.
Тощая, зарёванная девушка открыла совершенно никакая не стерва, не роковая женщина, а растерянная, с мокрыми щеками. В глубине квартиры не умолкал крик малыша.
Здравствуйте, Евдокия. Вадима нет, ушёл две недели назад, и я не знаю, где он сказала она, присела на пол и разрыдалась.
Порывы к скандалам пропали в одно мгновение. Вместо привычных фраз захотелось просто войти и успокоить ребёнка, хотя бы для этого.
Младенец был сух, но с голосом севшим от крика голоден! В кухонных шкафчиках пусто, в холодильнике тоже. На столе листик страшная, недописанная просьба.
Молодая мать рыдала и рассказывала: платить за съём больше нечем, денег не было, молоко пропало от нервов, и просила у Евдокии прощения, потому что не знала… Пожалуйста, удари меня, если хочешь, я заслужила. Мальчика зовут Павлик, ему всего на 9 дней больше, чем Игорю.
Уходя, Евдокия неслась домой на пределе, через двадцать минут Игорь обязан был получить свою порцию молока. Она тащила две тяжёлые сумки Оксаны, а рядом шла сама Оксана, держала сыто пыхтящего Павлушу. Евдокия торопилась и рассчитывала, где бы теперь уместить в квартире ещё две кровати.
Через три года мы веселились на свадьбе Оксаны, ещё через год у Евдокии. Муж Евдокии терпеть не может белых носков считает, что жизнь должна быть яркой, а Евдокию, сына и двух дочерей просто обожает. Оксана мама четырёх мальчишек, а её муж до сих пор надеется, что когда-нибудь в доме появится дочкаИногда, встречаясь за общим столом теперь уже вчетвером, с Игорем, Павлушей, двумя девочками и шумом доброй полноты жизни, мы смеёмся, подкладываем друг другу варенье, иногда молчим, а иногда поём. Вадим, говорят, вспоминал Евдокию, но у него так и не получилось собрать вокруг себя ни дома, ни праздника.
На фотографиях в старом фотоальбоме все мы чуть уставшие, с легкой сединой и улыбками, в разноцветных носках. И если вдруг кто-то спросит, что такое счастье, никто не даст точного ответа, но однажды Павлуша невинно скажет:
Мама, а счастье это когда на двоих хватает и грушевого сока, и места под одеялом, правда?
И мы, взрослые, посмотрим друг на друга и поймём: счастье удивительно выносливо, похожее на мягкое кремовое тесто если сильно сомнёшь, оно отдохнёт и вырастет снова. И жизнь продолжается несмотря ни на что.
