8 ноября
Киев
Сегодня утренняя служба проходила спокойно всё было так же, как все последние годы. Я знаю каждое лицо на этих лавочках: в основном старушки, десять человек, не больше. Уже давно не жду, что в будний день кто-то новый зайдёт в наш храм во имя святого Пантелеймона.
Я дочитывал последние молитвы, когда скрипнула входная дверь. Я поднял глаза и будто время замерло.
По главному проходу к алтарю уверенно шла кошка.
Серая, пушистая, белое пятно на груди, хвост трубой. В ней было нечто своё, домашнее, будто шагала не в храм, а в знакомую квартиру.
Бабушки зашевелились: кто-то перекрестился, кто-то пробормотал молитву. Но кошка медленно прошла мимо образов и свечей и улеглась прямо у алтаря, свернулась клубком. Жёлтые глаза, как огоньки: внимательно, не моргая, смотрела на меня.
Я сразу её узнал.
Господи, как же она здесь оказалась?
Я даже молитву сбился читать. Перед мысленным взором тут же появилась Мария Павловна.
Скромная старушка, тихий взгляд. Всегда одна, угловатая двушка в спальном районе, облезлый подъезд с запахом варёной картошки. По воскресеньям шагает к храму, опираясь на трость, медленно и всегда приносит хлеб кошкам возле дома.
Батюшка, ведь они ведь тоже Божьи творения, когда-то сказала она мне, жаль их кто, если не мы?
А Настя так звала она серую, пушистую кошку была её любимицей. Маленькую, полуживую подобрала, выходила, выкормила. Настя потом шагу от хозяйки не отходила.
Помню, когда заходил к Марии Павловне навестить, недели три назад, Настя сидела на подоконнике и будто бы внимательно слушала, глядя на старушку понимала, что-то своё ведь понимают эти звери.
Отец Алексей если со мной что, Настю не бросай, возьми к себе, попросила меня тогда тихим голосом.
Я только кивнул, пожал сухую ладонь
Сейчас Настя свернулась у алтаря.
Я всё понял. Холодно стало внутри, как в ноябре после дождя.
Добивал молитвы на одном дыхании будто я не я был.
Все расходились со свечами, с тихим шёпотом. Бабушки бросали взгляды на кошку Настя не шевелилась и словно ждала.
Одна из прихожанок хотела что-то спросить, но я только рукой махнул:
Потом всё потом.
Снял рясу, переоделся пальцы дрожали, пуговицы еле застёгивались.
Господи, пусть бы это была ошибка.
Но знал сердцем, костями знал: не ошибаюсь я.
Настя подняла голову, посмотрела мне в глаза, коротко мяукнула. Словно сказала: догадался? Вот и хорошо.
Пойдём, выдохнул я, протянул руку.
Кошка потянулась и вдруг направилась к выходу, я за ней, как ведомый.
На улице сыро, промозгло ноябрь в Киеве, с ветром, что гонит жёлтые листья вдоль домов по проспекту Победы До квартиры Марии Павловны минут двадцать быстрым шагом.
Я спешил. Настя ни на шаг не отставала. Лапки по асфальту стучат, хвост как знамя.
Если кошка пришла к алтарю значит, всё случилось, стучало в голове.
Вспоминал Марию Павловну: кресло у окна, старый шерстяной платок, чайник насвистывает на кухне. Улыбалась мне тепло, искренне. Как крестилась, принимая причастие, дрожащей рукой.
Знаете, батюшка, не боюсь я Жизнь честно прожила. Муж хороший был, дочка выросла, внуки есть, только из-за границы почти не приезжают. Но Господь меня не покидал ни разу, шептала она тогда.
И не отдаст, ответил я ей, словно пообещал.
Лишь бы не совсем одной, вздохнула она. С Настей-то легче, но всё равно тишина
Я тогда не придал значения этим словам. А ведь, может быть, прощалась со мною.
Знакомый подъезд. Серый, облезлый, кодовый замок давно сломан. Третий этаж пешком привык.
Я быстро поднялся, ухватившись за перила. Сердце билось где-то в горле то ли от волнения, то ли от страха.
Настя села у двери, ждала. Краска облупилась, табличка покосилась.
Я постучал.
Раз. Два. Тишина.
Позвонил звонок тонко взвизгнул.
Мария Павловна! Это отец Алексей!
Никто не ответил.
Я прислонился ухом к двери ничего. Слишком тихо там, за деревом.
Опустился рядом с Настей, посмотрел ей в глаза. Сидела, прямым взглядом на дверь.
Дрожащими пальцами набрал номер участкового тот самый подполковник, что помогал, когда в храме нашли молодого бродягу.
Алло, Андрей Семёнович? Это отец Алексей из Печерской церкви Пожилая женщина не открывает, мне тревожно. Надо вскрывать. Квартира шестнадцать, улица Леси Украинки, дом 9, третий этаж.
Принято, отрывисто ответил он.
Я сел на ступени прямо у входа, Настя тёрлась о мою рясу, тихо мурлыкала. Я погладил её шерсть мягкая, ещё тёплая.
Ты молодец За хозяйкой пришла, прошептал я.
И вдруг подумалось а как давно я был у неё наверное, она ждала, а я всё отмахивался делами. Прости меня, Господи
Минут через пятнадцать пришёл Андрей Семёнович грузный, в поношенной кобуре.
Отец Алексей, что стряслось?
Не отвечает боюсь, Мария Павловна голос подвёл меня, я опустил голову.
Он кивнул, по опыту видно, знал, чем всё закончится.
Громко постучал кулаком:
Мария Павловна! Откройте! Полиция!
Тишина.
Достал ломик, вставил в дверь, налёг всем весом.
Сперва надломилась щеколда, потом треснул замок.
Дверь открылась.
Навстречу затхлый, лекарственный воздух. На крючке её старое кашемировое пальтишко. Коридор, справа проход в комнату.
Андрей Семёнович прошёл первым, я за ним.
Мария Павловна сидела в старом кресле у окна, укрыта пледом. Руки на груди, голова чуть опущена. Будто просто уснула.
Только лицо белёсое, застыло
Давно уже тяжело выдохнул участковый, коснулся запястья. Дня три, может, и больше.
Три дня
Я присел на колени у порога. Она три дня сидела здесь одна никто не позвонил, не пришёл.
Дочь далеко, в Днепре. Внуки в Чехии, по мессенджеру максимум связь. Соседи теперь и не спросит никто
Только Настя осталась сидела у хозяйки, никуда не выходила, окошко было приоткрыто. А как поняла пришла звать.
Вы её близко знали? спросил Андрей Семёнович, взялся за телефон.
Близко Она была мне как родная, сказал я еле слышно. Я дочери её сам позвоню.
Хорошо, я вызову скорую.
Я подошёл ближе, провёл ладонью по её седым волосам. Она не страдала Господь взял её тише, чем уходит вечерний туман.
Прости меня выдохнул я, перекрестил её. Шёпотом стал читать отходную.
А у двери Настя пристально смотрела на хозяйку своими жёлтыми глазами.
В этот миг я почувствовал: ничья дочь, ни внуки эту женщину так не любили, как Настя. Никто.
Я взял Настю на руки. Она тихо закурлыкала, прильнула к груди.
Всё, хорошая моя, теперь ты со мной. О ней я позабочусь, обещаю.
Я заплакал тогда. Как в детстве.
Похороны Дочь приехала, вся в чёрном, внуков не взяла. Пришли почти все бабушки из храма, тихо пели Со святыми упокой под куполом Покровской церкви. Я отпевал сам слёзы сначала душили, едва мог молитвы собрать.
А Настя всё утро лежала у гроба. Дочь мотнула платком:
Уберите кошку к гробу не место!
Пусть простится с хозяйкой, попросил я.
День был серый, пасмурный. На кладбище Настю взял с собой, как пообещал.
Дочь после похорон сказала мне:
Заберите её, пожалуйста. Мне Настя не по силам.
Останется у меня, пообещал я.
Дочь даже не обернулась у могилы.
Я стоял у свежего холма. Думал о Марии Павловне. Сколько таких бабушек в каждом доме тихо уходят, не нужны никому. Кроме кошек. Да Бога.
Я взглянул на Настю:
Пойдём домой?
Она тихонько мяукнула в ответ.
С тех пор на подоконнике у алтаря киевского храма всегда лежит Настя, серая пушистая кошка. Прихожане несут ей корм, гладят, говорят: святая душа.
А я по вечерам сажусь, беру её на колени, глажу мягкую шерсть и понимаю, что любовь она всегда рядом, если иметь глаза открытыми.
И в янтарных Настиных глазах отражается огонёк лампады негасимый, вечный.
