Кошка вошла в собор и улеглась у престола батюшка всё понял
Случилось это давно, ещё во времена, когда жизнь была неспешной, размеренной и немного тоскливой. В Покровском соборе на окраине Киева утренняя служба шла своим чередом мирно, незаметно для большого города, где жизнь уже давно перестала обращать внимание на старинные стены храмов. Всё шло как обычно: молитвы, тихие вздохи прихожанок, в основном старушек лет шестидесяти и старше, что знали друг друга поимённо и приходили сюда из года в год, больше десятка не набиралось.
Отец Алексей служил в этом соборе вот уже четверть века и прекрасно знал, что в обычный будний день никого нового в храме ждать не стоит. Но он давно смирился привык к размеренной тишине бетонных кварталов, и только иногда жалел о прежней, полной храмовой жизни.
В тот утренний час, когда служба уже подходила к завершению, и последние слова молитвы готовились сорваться с губ, батюшка вдруг услышал скрип тяжелой двери.
Он поднял глаза к притвору и невольно задержал дыхание.
По прохладному каменному полу, как хозяйка, гордо, красиво, шла кошка.
Серебристо-серая, пушистая, с мягким белым пятном под горлом. Шла размеренно, никуда не торопясь, словно точно знала, куда нужно идти. Хвост стоял трубой.
Прихожанки заволновались: кто перекрестился, кто зашептался. А кошка неторопливо прошла прямо перед образами, минуя свечи и богато вышитые покровцы, и устроилась прямо у престола свернулась клубком, спрятала нос в лапы, только подозрительные янтарные глаза следили за происходящим, не мигая.
Отец Алексей почувствовал, как сжалилось сердце.
Он узнал эту кошку София её звали.
Господи… Как же она здесь оказалась?
Руки у него дрогнули, он на мгновение опустил веки, но сразу увидел перед собой Валентину Григорьевну.
Тихая женщина лет семидесяти, с усталым, добрым лицом, жила она одна в облупленной двухкомнатной квартире в днепровском районе. Каждый воскресный день, ни разу не пропустив, шла в его собор неторопливо, с палочкой, тяжеловато, но всегда светилась какой-то внутренней радостью.
И каждый раз, выходя из подъезда, Валентина Григорьевна кормила дворовых кошек.
Они ведь тоже Божьи существа, батюшка, говорила она, когда он навещал её с причастием, их нельзя не жалеть.
София была её любимицей, сама воспитала, с детства приютила. Кошка необыкновенная, умная, верная. Ни на миг не отходила от хозяйки.
Последний раз отец Алексей видел Валентину Григорьевну три недели назад София тогда сидела на окошке, всё смотрела на хозяйку умными глазами.
Батюшка, почти шёпотом попросила тогда Валентина Григорьевна, если вдруг что, о Софийке не забудьте. Она у меня на редкость понимающая.
Он тогда кивнул, ласково сжал ей руку.
И вот теперь София лежала у престола.
И отец Алексей сразу всё понял. На сердце вдруг стало холодно, и слова молитвы уплыли куда-то вдаль.
Дальше он читал молитвы уже автоматически, будто издалека слышал свой голос, а в мыслях било только одно надо спешить. Немедля.
Прихожанки шли к выходу, шептались, косились на кошку, но та всё лежала, как страж.
Батюшка, это начала было одна старушка, но он махнул рукой, перебил:
Всё потом, матушка. Всё потом.
Он поспешно снял фелонь, натянул простую рясу пальцы так дрожали, что пуговицы едва поддались.
Господи, лишь бы я ошибался. Но не ошибался он, знал всем нутром.
София, увидев его, подняла голову, долго посмотрела в глаза, коротко мяукнула.
Одним звуком, словно сказала: ну вот ты и понял.
Пойдём, прошептал он.
Кошка встала, зевнула, потянулась и побрела к выходу. Он пошёл следом.
На улице было сумрачно, осенний ветер разносил по асфальту обрывки сухих листьев, за окнами гудел трамвай. До дома Валентины Григорьевны было минут пятнадцать быстрой ходьбы.
Отец Алексей спешил, София уверенно семенила рядом, хвост пушистый, гордо поднят.
Только бы успеть.
Но он уже не верил если кошка пришла в храм и легла у престола, уже поздно.
В пути батюшка думал о Валентине Григорьевне как сидела она возле окна, на стареньком кресле, укутанная шерстяным платком, улыбалась встрече. Как благоговейно принимала Святые Дары.
Знаете, батюшка, я ведь не боюсь, говорила она тогда, жизнь была хорошая. Мужа любила, дочку воспитала. Внуки есть, хоть и далеко, почти не видимся А Господь меня всегда берег.
И не оставит, мягко отвечал он.
Верю, покивала она, только очень уж тихо в доме стало. София рядом, только и радует.
Он тогда лишь утешил, не придал словам значения. А может, зря…
Скоро знакомый подъезд облупившиеся стены, домофон не работал, привычные ступеньки. Третий этаж, старый лифт, конечно, давно не в строю.
Отец Алексей поднимался, держась за перила, сердце стучало тревожно и глухо.
София побежала вперёд, остановилась у знакомой двери облупился номер 27.
Села и ждёт.
Он постучал.
Раз. Два. Три.
Тихо.
Нажал на звонок старенькая кнопка пискнула и замолкла.
Валентина Григорьевна! позвал батюшка, наклоняясь к двери. Это я, отец Алексей!
В ответ только тишина.
Он приложил ухо, прислушался. Но за дверью не раздавалось ни малейшего звука.
Отец Алексей опустился на корточки возле двери, посмотрел на Софию. Кошка молча смотрела в упор не сводила глаз.
Он дрожащими пальцами набрал номер знакомого майора милиции тот уже что только не разруливал в округе, знал храм, знал и батюшку.
Алло, Иван Степанович? Это отец Алексей из собора. Помогите, пожалуйста Старушка не открывает, боюсь Надо дверь вскрыть.
Адрес? прозвучал спокойный голос.
Набережная, 7, третий этаж, квартира 27.
Уже выезжаю.
Отец Алексей тяжело опустился прямо на пол, София тут же улеглась рядом, потерлась о рясу.
Он погладил пушистую шею.
Вот умница ты, София. Не оставила.
Они так и сидели, прислушиваясь к тишине.
Отец Алексей вспоминал: как маловато внимания уделял этой женщине, как не разобрал её одиночества, как, может быть, она ждала и надеялась.
Прости меня, Валентина Григорьевна.
Майор приехал быстро крепкий, плечистый человек, уже седина в волосах. Поднялся по лестнице, увидел батюшку и удивился:
Да что случилось?
Не открывает боюсь, едва выговорил батюшка.
Майор кивнул. Всё понял.
Оставайтесь здесь.
Он постучал в дверь, сурово:
Валентина Григорьевна, откройте, милиция!
Молчание.
Достал ломик, аккуратно поддел между дверью и косяком навалился. Дерево треснуло, щёлкнул замок.
Дверь отворилась.
В квартире духота, горьковатый запах таблеток, звенящая тишина.
Отец Алексей перекрестился и вошёл.
В прихожей на вешалке старое коричневое пальто, рядом тапочки, всё на привычных местах.
Дальше коридор и комната.
Майор приоткрыл дверь, остановился.
Батюшка заглянул за его плечо и сердце ухнуло вниз.
Валентина Григорьевна сидела в кресле у окна, в платке, руки сложены на груди. Голова запрокинута, лицо безмятежное, но уже не живое.
Господи прошептал батюшка.
Майор подошёл, на всякий случай проверил пульс и только покачал головой:
Уже давно. Не меньше трёх дней.
Батюшка опустился на колени у порога.
Три дня лежала она одна. В пустой комнате, среди старых вещей. Никто не забеспокоился. Дочь жила в Одессе, внуки где-то под Львовом. Соседи сейчас едва ли обращают внимание на стариков.
И лишь София.
Трёхдневная верность питомца вот единственный живой след вокруг.
Она не ушла даже когда форточка была приоткрыта, она всё сидела рядом с хозяйкой. Когда всё поняла, отправилась к престолу просить о помощи.
Вы её хорошо знали? спросил майор, доставая блокнот.
Конечно. Она была мне почти как родная, прошептал батюшка.
Документы где могут быть?
В комоде или на столе. Я сам дочке сообщу знаю телефон, она оставляла.
Майор кивнул:
Я вызову скорую.
Отец Алексей приблизился к креслу, долго смотрел: Валентина Григорьевна казалась умиротворённой, словно поспала немного.
Прости меня, тихо прошептал он, осторожно коснувшись седых волос.
Перекрестил и начал читать отходную молитву.
А в дверях сидела София неотрывно смотрела на свою хозяйку. Батюшка вдруг понял, что кошка любила её больше всех на свете: больше дочери, что звонила раз в месяц, больше внуков, что редко приезжали.
София осталась до конца. Не ушла даже после последнего вздоха.
Она позвала на помощь пришла в храм, легла у престола.
Отец Алексей опустился, осторожно поднял кошку.
София слабо замурлыкала, уткнулась в батюшкину грудь.
Всё хорошая моя, теперь я о тебе заботиться буду, и о ней тоже, пообещал он, и вдруг не выдержал слёзы полились из глаз, и он гладил кошку по голове, и понимал, что настоящая любовь она в поступках, а не в словах.
Похороны были через три дня.
Дочь приехала сильно уставшая, в чёрном платке и длинной тёмной юбке, внуки не смогли учёба, да и далеко.
Из собора пришло человек двадцать те самые бабушки, что часто видели её на службах. Пели отпевание тихо, дрожащим голосом.
Отец Алексей читал молитвы, глядел на простое белое лицо Валентины Григорьевны под платком.
Прости меня, раба Божия, за мою невнимательность и равнодушие.
А у гроба на полу молча свернулась клубком София. Пришла заранее и не отходила.
Дочь попыталась отогнать кошку замахнулась платком:
Уберите её! Ей тут не место!
Пусть будет, мягко сказал батюшка. Простится.
Женщина промолчала.
На кладбище Софию взяли с собой отец Алексей всю дорогу нёс кошку на руках.
После похорон дочь сказала:
Спасибо вам за всё. За маму, за заботу.
Не мне спасибо, тихо ответил он, Софии. Она первая обо всём догадалась.
Дочь молча смотрела на кошку.
Возьмите её к себе, мне некуда, да и аллергия
Я не оставлю.
Она кивнула и ушла, не обернувшись больше.
Отец Алексей остался у свежей могилы.
Смотрел на холмик земли и деревянный крест.
Валентина Григорьевна. Тихая, одинокая
Скольких таких ещё по тесным квартирам, забытым домам? Живут, стареют, уходят тихо, да никто не помнит и не замечает. Только кошки, да Бог.
Он погладил Софию по голове:
Идём домой?
Кошка негромко замурлыкала.
И с той поры на подоконнике у престола всегда сидела серая пушистая кошка.
Кто из прихожан подкармливал её, кто погладит, кто вздохнёт: вот умница, живая душа.
А отец Алексей по вечерам садился с Софией в кресло гладил, а она прижималась, закрывала глаза, тянулась мордочкой к руке.
В её желтых глазах отражался мягкий свет лампадки.
Вечный, негасимый, священный.
