Пустая жизнь Дашки
Снег уже не жалил больно голые пятки Дарья давно их не чувствовала. Лишь пронизывающий уральский ветер сек, будто плетью, по лицу, по рукам, по открытой шее, проникал глубоко в грудную клетку, защищённую всего лишь старенькой ночной рубахой. Серые волосы, наполовину заледеневшие, набились снегом, отяжелели, будто куски инея. Метель завывала, свистела, забивала глаза. Дарья совсем потеряла путь заблудилась на собственном дворе. Еле чувствуя себя, она прислонилась спиной к холодному, ледяному забору, скрестила руки на груди и затянула протяжно:
Умереть бы, Господи! Уж скорее бы прибрал Ты меня Умереть бы
С той ночью бы и умерла Дарья, замёрзла бы во дворе, если бы не соседка Галина, корову свою выгуливать шла. Проверить, не отелилась ли. Замечает: от Дашки избы дверь распахнута сквозняк со светом льётся.
Дашка! Чего ты там, в темени ковыряешься?
А Дарья стоит, прижавшись к забору, и всё повторяет, глаза крепко зажмурив: «умереть», «умереть»!
Галина выскочила со своего двора, влетела в Дашкин калитка хлопнула зло.
Даша, где ты, шельма! Дарья, мать твою!.. Даша!
А Дарья и сказать ничего не может лишь застонав, сползла по забору и, что-то мыча, опустила седую голову на колени. Схлопнулась вся, в комочек. По впалым щекам текли слёзы, уже не от холода. И вот кто-то её поднял, за руки повёл, а она окостенела, не двигается.
Господи, старая дура! Я сейчас! донёсся голос Галины. И вот уже бегом к себе, за мужем; вдвоём втащили Дарью в тёплую избу.
С тех пор Дарью положило. С утра заглянула медсестра из фельдшерского пункта девчонка чёрноволосая, румяная с мороза, удивилась: так старой бабе, девяносто с хвостом, даже простуды не приключилось только ноги так проморожены, что, может, пальцы поотваливаются.
Вам бы, бабушка, в больницу, сказала, наклонившись. Машину звать будем?
Старуха печально посмотрела на девичье лицо с живым огнём в глазах и покачала головой.
Не поеду я никуда. Тут лягу. Ты, доченька, на меня зря время не трать мне уж ничего не нада. Ступай с Богом.
Так и лежала она, две недели, не вставая. И никто понять не мог: зачем, отчего высунулась она той ночью на январскую стужу полуголой, босиком? Говорили старческий бред, а сама Дарья чуяла в этом знамение, почти предопределение. Ведь вечером, накануне, сидя у изголовья под мутной лампочкой, она распускала старый шерстяной носок пальцы работали быстро, а мысли витали далеко. Глаза ее неподвижно водились за тенью на стене. Улыбалась она при этом странно, будто видела во тьме старое, забытое.
Жизнь ее, сама вспоминала, сызмальства была лишённая всякой радости. Всё работа, да нужда лютейшая, да унижение. Только однажды в серой этой жизни мелькнул короткий просвет одна-единственная вспышка, порыв любви.
Имя того было Григорий.
Гришуня Гришенька бормотала она в слипшихся губах, а улыбка становилась всё шире, всё страннее.
То ли спала, то ли видела наяву: бежит будто бы по тропинке за деревню, к чёрному леску, где у помещичьей усадьбы заканчивается поле. Стоит, загородясь ладонью от сафьянного солнца, ждёт ведь обещал ведь Гриша прийти. В груди перемешались страх и затаённая радость. Вот в мареве ржаного поля мужской силуэт. Бросается к нему, окликает: «Гришуня!»
И под этот сон она уснула А под утро метель разбудила, закрутила по дому. Дарья вдруг откинула одеяло, нащупала ступнями холодный пол, вслепую вышла за двери.
Я быстро я ненадолго
Вышла на двор, босая, в одной рубахе, сама не своя. Вглядывается в белый вихрь снега, руку протянула:
Гриша!..
Холод прожёг её насквозь до костей. Она спотыкалась по замёрзшему двору, всё шла и шла куда-то а когда поняла, что ни рук, ни ног не чувствует, воротиться уж не смогла.
Спасли. А утром у неё ступни совсем почернели. И осталась Дарья лежать в одиночестве. К ней прибегали Галина и та медсестра, кормить, перевязывать, мазать мерзким йодом ноги. Дарья же только глядела в потолок, слепым взглядом, словно не здесь вовсе.
Чаще всего её одолевал сон. Проснётся и не поймёт: то ли день сейчас, то ли ночь. Дрова трещат в печке, с крыши вода капает. «Господи, ну что мне ждать ещё ну когда же мне умереть наконец» подумала не раз Дарья.
С детства усвоила простую, страшную истину: её жизненный путь крутая, скользкая горка, где, только оступишься, летишь вниз, бьёшься о каждый камень, цепляешься за голые корни. Никто не поддержит, не подаст руки, не вернёт к свету. Все вокруг жили так, другого и не знали. И она терпела всю жизнь, стерпела бы ещё, да только сил не осталось.
А в тот давний год весна пришла на Урал поздняя, злая не теплом, а ветрами и сырыми дождями, что размяло дороги в чёрную слизь. Снег сошёл к маю, а под ним лишь влажная, потрёпанная земля, как избитая звериная шкура. Листик на берёзе распускаться не спешил, сады стояли чёрные, пустые, как смерти. Дарья укладывала на голове мокрый платок и скрипела ведрами по занозной дороге домой, босая, из колодца воду носила. Мужики у плетня курили, переговаривались, глядели на неё вскользь, но Дарья, опустив взгляд, проходила мимо, будто её и нет тут вовсе.
Дарья! оклик крикливый донёсся с окраины тётка Аграфена, работница-полевичка, вместе когда-то служили у барыни помещицы. Живо топай к лавке! Передай Кузьме, пусть ситцу лучшего даст для барышни! Цветного! Не замедли; вечером гости приедут накрывать стол. И цветов не забудь нарвать!
Поставила Дарья вёдра у порога, оправила запачканный фартук, пошла через село. Была ей тогда двадцать два года а выглядела, будто жизнь уже давно где-то за её спиной, не её касается. Родни не осталось родители сгорели от тифа, девчонкой совсем осталась на улице. Помещица взяла её «за хлеб», как работницу. Долгие годы Дарья была кусок, без слова, без мечты, страх с глаз не сходил. Потом повзрослела, стала сильная, молчаливая, упрямая, но глаза так и не загорелись никогда.
Работала от зари до зари уставала так, что только падала без сил ночью. Дрова рубила под ледяным ли дождём, ли снегом, дёргала коз под промороженной крышей, печь месила, бельё в проруби стирала никакой работы не чуралась. А ягоды рвать так хозяйка всё считала, за недостающую душ трепала жгучей крапивой: «Не для тебя росло!»
Дарья не удивлялась, не огрызалась. Её не трогали ни шутки парней, ни редкие добрые слова. Она стала для всех «невидимой» частью тяжёлого, однотонного двора.
По субботам она топила баню таскала тяжёлые чаны, кидала дрова до сумасшедшего жара, мыла хозяйку жёсткой мочалкой, пока в глазах не плыли круги. Бабка то ворчала, то щипала за бока, а иной раз, смягчившись, называла её «лошадкой». Дарья не обижалась. Она как будто за стеной жила от людей отдельно, одной усталостью и равнодушием.
Раз как-то сидела барыня перед зеркалом, смотрит на Дарью, что покрывала смывает:
Дашка, замуж тебя отдать бы, а? Хочешь?
Дарья пожала плечами мол, как скажете.
Или так и останешься старой девой?
Всё равно.
Вот и хорошо! рассмеялась хозяйка. Дети лишь писку добавят, работы А с такой задницей скоро сотню народишь!
Да и не думала барыня её отпускать такая работница на деревне нужна.
Дарья не чувствовала ничего ни хорошего, ни плохого. Не мечтала. Парни быстро привыкли: баба сильная, красивая, но глухая и к ласке, и к намёкам. Старый конюх Матвей как-то сказал: «Она, Дашка, не наша для Бога, что ли, создана». Так бы всё и шло Да только однажды судьба к ней всё же приблизилась.
То случилось в начале июня когда воздух в селе пропах липой, а трава была по пояс. Усадьба готовилась к приезду немалых гостей юная барышня, болезненная, ждала молодого городского купца-жениха. Дарью отправили к реке за ромашками. Она босая, осторожно, с коромыслом по скользкой траве шла, когда на тропе перед ней возник чужой парень. Жилетка щегольская, рубаха с вышивкой, сапоги на блеск натёртые. Это был Гриша конюх из соседского имения, с барином приехал.
Здравствуй, красавица, насмешливо прищурился он, разглядывая Дарью сверху вниз.
Дарья не встретилась с ним взглядом, хотела обойти он ей путь преградил.
Как звать-то тебя?
Да кто знает, тому и знать.
Обошла его, хмуро, как пень обошла. Но Гриша на том не отстал. Стал каждую неделю приезжать в их двор с молодым барином, нарочито голос поднимал так, чтобы все слышали. Старался попасться Дарье на глаза, щипнуть её за плечо на кухне, дразнил, посмеивался. Однажды, в тёмном сарае, схватил её за талию но Дарья отшвырнула, будто котёнка от двери. Он только ошалел и, потирая ушибленную спину, впервые на неё с уважением посмотрел.
Она не удивилась Для неё это было, будто ветер вдруг сменился. Почувствовала: внутри что-то шевельнулось, проснулось что-то живое.
Посмеивался Гриша, пытался плутовать а надолго его не хватало. Один раз поцеловал Дарью в подвале да тут же получил пощёчину от всей сердца. Нет, успеха у него не было, кроме редких улыбок украдкой. А как весна закончилась так всё и переменилось.
Однажды случился скандал: на барском поле поймали мальчишку с ворованными яблоками. Барышня велела конюху высечь его. Дарья не выдержала: хотела заступиться, готовая даже подставить руки под кнут. А Гриша, прыгнув вперёд, выхватил у того кнут и заорал на взрослого:
Убирайся отсюда! Сам всё барыне расскажу!
Мальчонка, весь в слезах, простонал: «У меня мамка вчера умерла»
И тут Дарью, словно током дернуло свои детские беды вспомнила, бросилась в каморку, навалилась на кровать, разрыдалась навзрыд. Рыдающая, слабая, беззащитная впервые за много лет.
Гриша нашёл её. Ничего не говоря, сел, обнял за плечи. Дарья прижалась к нему и впервые прислушалась к чужому дыханию живому, сильному, молодому. Только прошептала:
А ты знаешь, что там за лесом?
Город, удивился он. Дома кирпичные, церкви большие.
А что дальше?..
Ещё один город, потом станция, а дальше может, и море.
Море прошептала Дарья, ни разу не бывавшая нигде, даже дальше соседнего хутора.
Впервые она захотела уйти прочь из тяжёлого, отработанного в кровь дома, где никто её не жалел. Она заглянула Грише в глаза, спросила:
Возьмёшь меня? Женишься?
А он замялся, заёрзал: мол, надо бы подождать, да этот вопрос не так прост, денег набрать.
Но Дарья больше ждать не хотела что-то в ней словно прорвало. Она сама целовала его, не сдерживала слов, даже когда потеряла крестик не стала искать, словно сама себя на волю отпускала.
Ещё пару раз приезжал Гриша тайком. Встречались так, чтобы никто не знал одни минуты счастья между чужих будней. Дарья словно ожила: стала иной походкой ходить, по-другому на людей смотреть.
Но и этому пришёл конец. Молодой барин женился на барышне и увёз жену в город. Гриша тоже уехал даже словом не попрощался. Дарья узнала подслушала от кухарки.
Она начала ждать. Каждый вечер, стоя у края села, вглядывалась в дальнюю дорогу, пока не стемнеет, не зажгутся первые окна. Дарья стала тенью самой себя узкая, словно высохшая, с пустым одичавшим взглядом. Аграфена ворчала, а она только улыбалась, бессмысленно всё ждала.
Лето прошло, осень хмурая затянулась. Дарья полюбила смотреть на горизонт ей чудилось, что Гриша обязательно придёт. Она никому не жаловалась, не спрашивала ни о чём.
Однажды, когда деревья уже стояли голые, а поля чёрные от дождя, увидела она вдалеке мужскую фигуру. Побежала, что есть духу, а там, у речки, не доплыть никак, а тот и не оглянулся. Стояла на берегу, ладонью закрывшись от слёз, пока фигура не исчезла за кустами.
К ней подошла соседка, баба из двора напротив:
Чего стоишь? Того, кого ждёшь, давно в Окуньцах живёт, дети у него, калекой стал ещё до войны
Дарья только засмеялась смех такой, что все крестились. С тех пор стали её считать блаженной.
Теперь она молча работала, не ждала уже отчаянно. В минуты отдыха садилась на крыльцо, глядела туда, где лес синим бором сливается с горизонтом мечтала о море, которого никогда не увидит.
Иногда, даже уже седая и старая, надевала чистую рубаху, расчёсывала волосы и выходила на луг. Стояла, терпеливая, некрасивая, как часть самой земли. Если кто спрашивал: «Чего ждёшь?» отвечала негромко, спокойно, с той же светлой, почти детской улыбкой:
Счастья своего. Гришуня мой вот-вот придёт
Вот полоумная, вздыхали люди, но шли мимо, перекрестившись.
И только ветер гулял над полями да несла медленная река свои воды мимо её бедного дома а где-то далеко, за горизонтом, шумело море, так и не увиденное ею ни разу.
Поскрипывала дверь. Галина заходила печь топить. Ожившая из своих задумчивых снов, Дарья переводила на неё глаза, в которых не осталось ни печали, ни ожидания:
Ну что, ноги твои как? спрашивала Галина.
Дарья мямлила что-то под нос.
Не слышу!
помереть бы уж Не придёт он больше только умереть осталось Да к морю у меня ноги, вдруг ясно сказала Дарья, улыбнулась широкой, детской улыбкой, какой за ней никто уж и не помнил. Галина нахмурилась, присела к кровати, потрогала лоб.
Слышь, чего мелешь-то, море тут при чём?
Дарья посмотрела сквозь неё, сквозь стены, будто далеко за околицу, туда, где когда-то цвёл ржаной просвет, где молодость ускользнула не жалея, не горюя.
Там, за лесом, океан большой, сказала она негромко, почти шёпотом. Я как выйду ноги не болят, по белому свету бегу, и трава по пояс, и солнце, и слышу, как синеет вода…
Галина тяжко вздохнула, встала, поправила Дарье подушку.
Спи, бабка, спи. Всё тебе морем мерещится. А ты держись, слышишь?
Но Дарья уже прикрыла глаза. В избе стало тихо. Только за окном шипел февральский снег и дымилась труба, унося прочь последние заботы, сожаления, былые ожидания и страх. Тихие губы Дарьи что-то прошептали может, имя, а может, только неведомый, забытый самой собой обет. Сквозь дрему, сквозь дрожащий полумрак ей снова виделось поле, тропинка, и по ней медленно шёл навстречу мужчина в светлой рубахе не старый и не молодой, тот, о котором всю жизнь мечталось, думалось вполголоса.
Она не услышала больше ни колец на печи, ни шумных шагов, ни галиных забот. Снег перестал жалить пятки, и сердце затихло.
А весной в деревне долго еще рассказывали будто бы в ту ночь во дворе Дарьи подтаял сугроб раньше, чем у всех: в самом центре лужи цвела first синеватая трава, как на прибрежном береге, которого никто здесь видеть не мог.
Галина, выходя утром из той избы, поднимала лицо к ветру и, сама не зная почему, вдруг слышала издалека дальний, солёный шум прибоя, уральскому ветру неведомый.
