Сын не звонил уже три месяца. Я думала, работа завал, времени совсем нет. В конце концов все-таки решилась поехала к нему без предупреждения, как сквозь сон. На пороге встретила незнакомка крепкая молодая женщина с чашкой чаю и грустью в глазах, словно я застала её между двумя снами. Она сказала: «Я здесь живу полгода, Александра нет».
Если бы в тот день не села в маршрутку до Винницы, до сих пор питалась бы иллюзиями и утешала себя: «Илья просто занят, у молодежи жизнь летит, матери звонить не их приоритет». Но я поехала. И то, чего не ожидала, окончательно вывернуло меня наизнанку, как вещь, которую слишком долго стирали.
Началось всё как обычно. В воскресенье Илья всегда звонил в полдень, как раз когда я варила борщ, а он пил свой утренний кофе. В середине недели порой слал короткое сообщение: «Как давление? Была у врача? Бабка Алёна снизу опять шумит?» Так, по бытовому. После смерти Николая телефонные разговоры для меня были как воздух единственное, за что держалась в этом мире.
Шестьдесят лет прожито, четыре года вдовой, тридцать лет проработала в городском землеустройстве, и вдруг пенсия, пустая квартира, тишина, разбавляемая редким воскресным звонком.
В мае Илья перестал звонить.
Сначала я не волновалась. Неделя прошла наверно, забыл. Я отправила сообщение. Ответил: «Много дел, мам. Перезвоню». Не перезвонил. Вторая неделя снова мой СМС. «Всё нормально, потом поговорим». Третья тишина. Я звонила, не отвечал. Потом, через пару часов, сухой ответ, чужим слогом, будто пишет кто-то другой.
Соседка по гимнастике в Доме культуры, Зинаида, однажды сказала прямо:
Галиной, езжай к нему, что-то тут не так.
Может, у него девушка, отмахивалась я, скорее оправдываясь сама перед собой.
Тем более должен позвонить, отрезала Зинаида.
Я всё откладывала, ведь Илья терпеть не мог сюрпризов. Даже ещё при жизни Николая, когда однажды приехали неожиданно, посмотрел на нас, будто мы застукали его за чем-то постыдным, хотя просто был бардак на кухне. Он такой требовалась ему своя территория, своё пространство. Я думала, понимаю…
В августе не выдержала. Купила билет Винница Киев, три часа пути. Взяла с собой банку своего абрикосового варенья и ватрушки, что он любил ещё со школы. В дороге напридумывала, что скажу: «Скучаю. Пусть не звонит ежедневно, хотя бы раз в неделю. Ведь я ему не обуза, а мать».
Поднимаюсь в подъезд к трем дня. Пятый этаж, дверь справа, коричневая ковровая дорожка «Добро пожаловать», которую я сама ему подарила на новоселье.
Дорожки не было.
На месте её лежал серый коврик, без надписей, без памяти. Позвонила. Дверь открыла та самая женщина, молодая, с темными коротко остриженными волосами и кружкой чая.
Здравствуйте. Вы Илью Валерича не подскажете?
Она сузила глаза:
Нет тут никакого Ильи. Живу тут полгода.
Стою я в пакете ватрушки, в руках банка варенья, а в груди ком. Она, Марианна (так представилась потом), впустила меня внутрь, наверное, испугалась, что прямо тут отключусь.
Квартира как будто во сне другая: мебель чужая, тюль странная, стены другого цвета. На родное не похоже совсем. Следа моего сына нет.
Марианна снимала через агентство, хозяина не знала, только через посредника. Дала мне номер. Я позвонила тут же, сидя на диване, на котором ещё полгода назад отдыхал мой Илья.
Посредник подтвердил: Илья сдал квартиру в феврале, новый адрес не оставил. Да, платит вовремя, деньги приходят с украинской карты.
Домой вернулась на последней маршрутке. Не плакала шок притупил даже слёзы. Мой единственный сын, тот, кто держал меня за руку на похоронах Николая, кто помогал с налоговой, кто говорил: «Мама, я с тобой всегда», уехал, сдал квартиру чужой женщине и не сказал ни слова.
Три дня не звонила. Очень надеялась, что он сам решится. Он не решился.
На четвёртый день написала: «Была в Киеве. Все знаю. Позвони».
Перезвонил через час. Первый раз за эти месяцы слышу родной голос не голос автоответчика, а настоящий, чуть простуженный, чуть стыдливый.
Мама, извини Я должен был сказать.
Где ты?
Молчание, вроде бы длинное, невообразимо тяжёлое.
Я во Львове. С марта здесь, работаю.
Я села за кухонный стол. За окном соседка Мария развешивала бельё. Мир был нормальным, а мой мир рассыпался по углам.
Он рассказывал долго. О том, что ему стало душно после смерти папы. О том, что мои звонки, мои вопросы о здоровье, посылки с ватрушками всё это. Давило, как одеяло летом. Не мог словами сказать, что не справляется, не хотел ранить. Вот и выбрал путь самый тяжёлый уехать молча.
Мне казалось, если не уеду, задохнусь Не от тебя, мама. Просто я должен был заменить отца, заполнить дыру. Я не мог.
Я хотела кричать, бросить трубку, объяснить, что никогда его не просила быть вместо Николая. Но закрыла глаза и увидела вечные воскресные разговоры, все эти рассказы о каждом дне, опломбе, платёжке Как будто сын это муж, а не просто сын.
Я это не сказала. Слов не было.
Приезжай на праздники, только шепнула.
Приду, мам, тихо ответил.
Повесила трубку. Сидела долго. Ватрушка, привезённая в Киев, стояла на столе нетронутая. Съела одну сама. Ватрушка была вкусная, всегда была вкусная.
В декабре Илья приехал. Сидел напротив меня за новогодним столом, на месте Николая но уже не как его копия, а взрослый мужчина, который совершил глупость, но имел свои причины. За праздничным хлебом о Львове мы не говорили. Может, поговорим когда-нибудь. А может, и не поговорим.
Зинаида потом спрашивала простила ли я сына? Я не знала, как ответить. Только теперь, когда он звонит по воскресеньям а звонит всегда я стараюсь говорить короче и чаще спрашивать, что у него, чем рассказывать о себе. Это немножко. Но с чего-то ведь надо начинать.
Иногда самая великая материнская любовь отпустить. Даже если тебя этому никто не учил.
