Я тебя не ненавижу
А ведь ничего не изменилось…
Валентина аккуратно перебирала пуговицы пиджака они растягивались в пальцах, как крошечные стеклянные пузыри, едва заметные и прозрачные, будто сны наяву. За мутным окном «Жигулей» кружился неон Харькова, будто во сне: всякое движение оставляло густые ленты чёрного и золотого воздуха. Харьков казался ей теперь не городом, а огромным аквариумом, в котором когда-то плавали они с Романом дерзкие и звонкие, неуязвимые, с большими планами и пустыми, но тёплыми руками. Семь лет пролетели где-то между трамвайными рельсами, заброшенными почтовыми ящиками, занозистыми школьными лавочками она не была дома, да и, пожалуй, нигде не была по-настоящему.
Доченька, приехали, сказал таксист, но его голос звучал так, будто сквозь воду.
Машина остановилась, будто бы сама, потому что во сне всё останавливается медленно и плавно. Валя привычно пересчитала гривны; они хрустели как яблоки в чужом саду. Руки уходили в темноту, а старенький пятиэтажный дом вырос из тумана сразу, как корабль из марева или старый сон, в который давно не входила.
Стоило выйти, как всё вокруг запахло: горячим хлебом, снегом, луговой пылью, чуть-чуть мокрым сукном, сырыми тряпками из детства, но, главное родиной. Это пахло домом, и сердце то сжималось, словно от простуды, то таяло от странной теплыни, которая подобна мареву перед грозой: и страшно, и сладко.
Отъезд был лишь поводом маму навестить, бумаги разобрать… Но настоящая причина скользила между мыслей, как рыбка в мутной воде: Валя хотела увидеть Рому другим, холодным, весенним, но всё тем же Рому, с которым когда-то придумывала новую вселенную.
Город жил пополам с фантазией: каждый поворот не улица, а трещина в памяти. О нем она ничего не спрашивала, но имя его то и дело всплывало в речах друзей или случайных людей онлайн как отпечатки пальцев на стекле, как след ветра под дверью.
**************
Днём Валя зашагала по центру, по февральскому каштановому шуму. Всё, как во сне, киоск, чей-то голос, несуразная лавка, где когда-то покупала кефир и комиксы. Она и не заметила, как подошла к тому самому кафе, где атмосфера с годами выцвела, став прозрачной, будто растаявшей во снах.
Там, на другой стороне сонной улицы, шёл Роман. Он был почти так же, как в памяти, только теперь внутри у Вали что-то лишилось веса, и она будто перестала ощущать своё тело только гул крови, как в тревожной медленной симфонии.
Она не помнила, как пересекла дорогу: лишь жёлтый свет рассыпавшийся мельчайшими точками, гудок труба на фоне непрошедшей грозы. Всё, как в полузабвении.
Роман! крикнула она, но голос, казалось, вывалился в глубокую воду.
Он обернулся лицо ровное, лишённое примордальных чувств. Ни радости, ни злости, ни злого воспоминания.
Валя? спросил он так спокойно, словно она всего лишь персонаж старой сказки, равнодушной и неважной.
Это отстранённое спокойствие было по-русски жестоким. Всё, что она копила в себе эти годы, молчание, страх, сожительство с сожалением, теперь вырвалось наружу.
Рома, я Валю будто качнуло к Давным, к другому берегу, где все слова всегда не к месту: Я знаю, я виновата, но мне было очень… Очень больно. Я люблю тебя. Всё ещё. Прости меня, пожалуйста…
Слова были прерывистыми, не столько словами, сколько горячим дымом время. Ещё секунда и она сама не помнит, что говорит, только ощущает движение прижалась щекой к его плечу, как будто можно так вернуться хоть на миг назад, в другой сон, в другое тело.
Прошло мгновение, и, казалось, он вот-вот поддастся этой иллюзии: руки дрогнули или не дрогнули, было ли это на самом деле? Потом его ладони твёрдо, но по-снежному мягко, отодвинули её подальше.
Исчезни, шепчет он ей: слова звучат, как ветер, который кто-то забыл закрыть в утренней кухне.
В голосе пустота, холод пустых вокзалов: Ненавижу, добавляет, и только слепой мимолётный свет злобы пробежал в его глазах.
Он ушёл быстро, без оглядки, унося за собой шорох памяти. Валя осталась стоять, как выцветший фантом; не видела ни детей, ни птиц, ни то, что где-то рядом жизнь продолжала идти своим чередом, как вода по старым трубам. Она слышала только звон эхом уходящих шагов и в этом звоне дрожало что-то необратимое, как финалor или похоронный погребальный колокол.
До дома дошла сонно, пальцы дрожали, каждый шаг измерялся чужой усталостью. Дома она ничего не объясняла, только села на жёсткий табурет у окна. Мама посмотрела и пошла ставить чай: стандартная чайная церемония, как защитное заклятье. Лёгкий запах липового чая, тёплый пар по лицу, янтарная лужица в чашке всё смешивалось с пустотой внутри.
Он не простил, наконец прошептала Валя.
Мама села рядом, привычно обняла за плечи, как в те годы, когда надо было лечить порезанные колени зелёнкой. В этом движении было что-то вечное, как у старых русских сказок.
Ты ведь знала… сказала мама устало.
Знала, ответила Валя, и фраза, наконец, отпустила её. Но всё равно надеялась.
Это не глупо, вздохнула мама. Просто бывают пути, на которых всё решено, хоть как ни крути: чужое сердце не склеишь второй раз. Он после тебя был, как Кай да, тот самый из Снежной королевы. Всё внутри замёрзло.
Перед глазами всплыл тот давний день, когда они расстались. Валя была тогда ещё почти девочкой живое воплощение городской надежды и скромных мечтаний. Рома работал то на стройке, то водителем, учился заочно и вынашивал план: Отроем мастерскую! Всё будет понастоящему! Но жизнь Валя представляла долго, ровно и понятно чтоб свою самоценность не приходилось доказывать.
Когда московский дядя позвал работать в фирму, она уехала. Так просто: как закрыть книгу и положить на верхнюю полку.
А дальше новый сон, новая реальность. Вместо Ромы появился Игорь внезапно, как гость в долгом сне. Он был старше, богат, ловок, как шулер, а комплименты его были цветными, будто карусель на масленицу. Он осыпал её цветами, вёл в рестораны под хрусталь и музыку, кино, выставки, театр. Дарил шелковые платки, туфли, серёжки всё, что раньше казалось недостижимым. Былые опасения растворились в дорогом вине и неоновом мареве московских улиц.
В этих подарках Валя нашла не радость, а новую незнакомую лёгкость, словно в этом сне она чужая. О Роме она почти позабыла, а когда всплывал его силуэт памяти отмахивалась, с каждым разом холодея всё больше.
Однажды она вернулась в родной сонный городок не к нему, не за правдой, а чтобы показать: вот какой стала. Кафе, дорогая сумка, чужой спутник. Она повернулась к Роме сияющей улыбкой, выставила напоказ кольцо, чулки и чужое счастье. В тот момент она почувствовала себя победительницей.
Но когда Рома сел напротив, а потом ушёл, отделяя их друг от друга, ни смех, ни блеск столовых приборов не залечили пустоту она стала бездоннее.
*******************
Сначала Игорь был прежним: цветы, шампанское, ласка Потом начались мелкие уколы зачем ты так смеёшься?, давно ли ты красилась?, тебе бы новое платье. Стал пропадать, ночевать в других мирах, отвечать скупо и по делу. Валя жила, как в номере гостиницы, окружённая дорогими, но уже каким-то другим чужими вещами.
Он отдалялся, а вместе с ним ускользали и её представления о счастье. Серёжки, платья всё стало тяжёлым и неловким, походы в рестораны скучными и утомительными ритуалами. Она ходила по квартире и ловила себя на том, что чаще думает не о будущем, а о том, что уже не в силах вернуть.
Ночами горел свет фонарей во дворе, ехал трамвай, и мысли всегда возвращали её к Роме к рук его, запаху простого рассвета на шее, к смешным, добрым словам, к сомкнутым ладоням на сквозняке.
**************
В третий день её пребывания проснулся кошмарный Харьков, измятый снежными клочьями. Валя пошла в тот парк, где когда-то сидели вдвоём. Там, под дефективной липой, сидел их общий друг, Саша.
Привет, сказал он, указывая на лавочку, как будто приглашая присесть незнакомую спутницу.
Она молча села, слушая его неторопливый голос о жизни, о городе, о том, что ничего, в общем-то, не изменилось.
Виделась с Ромкой? спросил он, словно между делом, будто стриг ветром сухой куст.
Да, одними губами ответила Валя. Он …ненавидит меня теперь.
Саша смотрел в сторону, будто видел другой сон.
Это, наверное, к лучшему, молвил наконец. Ты ушла, он долго потом не понимал, как жить дальше. После вашего разрыва был совсем другим как будто стеклянным стал. Девчонки были, но ничего не получалось.
Валя выдохнула, подходила к этой правде всё ближе, шаг за шагом.
Не могу простить себе этого, сказала она. Я просто хотела ему сказать: Я сожалею. Мне больно. Я не извиняюсь, просто… больно, понимаешь?
Пусть будет так, тихо сказал он. Не приезжай туда больше. Ты оставила там шрам пусть зарастёт.
*************
Вечером Валя долго стояла у окна, вглядываясь в зыбкую, переливчатую паутину городских огней. Она стояла так, будто могла разглядеть звонкие дорожки детства, увидеть Рому на велосипеде, услышать колокольчик школьной перемены. Она думала: А могла бы остаться, и были бы мы, и варёные яйца, и дом утром… Но прошлое растворялось, как ледяная крошка во рту зимой.
Накануне отъезда мама стояла в дверях, печальная и большая, как ночь: Береги себя, только и сказала.
Валя купила билет на поезд до Москвы пусть едет куда-нибудь, найти себя, отдышаться, забыться. Вагоны тронулись сонно, и за окном проплывали детские качели, железные гаражи, вечно печальная лавочка у магазина. Всё это отдалялось, как старый акварельный сон.
Там, за стеклом, остался человек, которого любила. Остался навсегда, потому что никакие поезда не довозят назад во времени.
**************
Прошло полгода. Валя жила, как раньше: работа, кофе, метро, праздничные гирлянды на зиму. Но внутри неё теперь была тьма и свет одновременно: приняла и ошибку, и наказание, и боль, которую причинила. Больше не убегала, не оправдывалась только дышала глубже.
Однажды вечером Валя лепила ленивые вареники, и вдруг пришло сообщение неизвестный номер, чужой тонкий, прозрачный, как старый призрак: Я тебя не ненавижу. Но и простить не могу.
Валя долго стояла, застыв, со смартфоном у груди, как будто от стука букв дрожит воздух. Она не знала, что за этим стоит угроза разрыва нити, а может, какой-то новый шанс.
Но теперь нить была тонкая как паутина, чуть заметная, почти невесомая. Где-то в этом сне кто-то о ней вспомнил; не как об ошибке, а как о части истории. Этого хватило, чтобы перестать бояться собственного дыхания и улыбнуться впервые за долгие недели. Может быть, будет встреча. Может быть, разговор без упрёков и оправданий.
А пока ей хватало того, что её помнят. И, может быть, этого достаточно.
