ЗЭЧКА
Старенький ЛиАЗ, пошатываясь и фыркая, уныло поволокся дальше, оставив женщину одну-одинёшеньку посреди деревенского бездорожья. Вокруг всё по-прежнему: разбитая дорога, размазанная жирной, вязкой грязищей, ветки кустов грустно повисли в серых брызгах осенней слякоти. На горизонте чернело знакомое село, растянувшись длинным шнурком вдоль опушки леса. Там уже светились в сумерках желтоватые квадратики окон, лаяли собаки, и нестройно гоготали гуси, будто обсуждали свежие сплетни о возвращении беглой зэчки.
«Да уж, шесть лет прошло, а тут хоть бы что!» грустно усмехнулась Вера. Почти ничего не изменилось. Разве что на холме справа не виднелся больше ряд старых комбайнов и тракторов под усталыми фонарями теперь там зияла одна тьма. Хозяйство Беловых, наверное, наследники быстренько пустили с молотка: кто железо на цветмет сдал, кто вино на поминки купил
Вера шагала к центру села. В общем-то, и удивилась бы не сильно, если б кто с другого конца улицы пальнул камнем или навострил вилы; местные за словом в карман никогда не лазили. Из-за каждого занавешенного окна на неё, казалось, выглядывала строжайшая пара глаз. Вера поплотнее натянула свой платок, словно это могло её спрятать. Впереди маячил вопрос: что ждёт её теперь, осталась ли хоть горсть прежнего дома? Но альтернатив всё равно не было кроме как вернуться на малую родину, где её ненавидели всей Ивановской широтой русского сердца. И ведь за что? Разве она одна виновата, что после её громкой «славы» добрая половина села осталась без работы.
Шесть лет срок будь здоров, чтобы превратиться из беззаботной местной красавицы в ту, кого никто не узнаёт. Не осталось ни веселой, глазастой Верки, что когда-то околдовала сурового Аркадия Белова. В те годы Верка фигуристая шатенка с искренним, почти детским взглядом одна жила на краю оврага, в стареньком домишке. А Аркадий был здесь вроде бы царёк ну, деревенский олигарх. Полсела горшки об него обжигало. Как только Верка к нему переехала, считала, что билет свой вытянула…
Но как же радужные ожидания быстро оседают! Оказался Аркадий самым что ни на есть барином с понятиями позапрошлого века. Мол, прелестница нужна, чтоб борщ варить, тряпки стирать да в сарай по вечерам гвозди считать. Друзей всех её он обезвредил, платья лёгкие сгинул, косметику запретил под грифом «развращение личности». Словом, жизнь превратилась в сплошные инструкции и табу.
Дома сидела, как на цепи, варила борщи да мыла полы, выход в люди под строгим запретом. Да у Аркадия вечный зуд: «Не изменяешь ли ты?» Пыталась объяснять, что она у него честная и «на стороне» ни-ни. Напоминало разговор со шкафом: сколько не доказывай, а всё впустую Ссоры, подозрения, запреты, а потом и кулаки в ход пошли. И Вера сбежала в свой родной дом, к коровам и полусгнившему сараю, подальше от этого «барина».
Но главный разгром случился на следующий день. Вера мыла пол на кухне витала в облаках, вдыхая свежесть сквозняка, когда вдруг залетел Аркадий с ноги по ведру! По кухне потекло целое Черное море. И вот уже руку поднимает… Дальше чёрная пленка. Проплешины в памяти может, и к лучшему.
В себя пришла, когда двор кишел милицией, соседи караулили за забором между облупленных штакетин, а на кухне вверх дном мебель, занавески, утварь По центру лежал Аркадий, усы мокрые да щека на полу. А перед её носом трясут пакетом с ножом как уликой номер один.
Довела мужика, шепчет толпа через забор. Хвостом бы не крутила, так бы и жил! восклицает бабка, уже третий раз замужествуя соседку. Чего, мол, не хватало? Всё у неё было! хор голосов не унимается. А кто-то рассуждает: мол, теперь вообще с голоду подохнем, работы как не было, так спасибо тебе, Верка, за развал!
Шесть лет отправили Веру в колонию общего режима. Думала капец, пропала. Но нет, не так уж там и страшно, если язык есть да слушать умеешь. Женская солидарность сила! Вера нашла подруг, разболталась. Только внешне совсем не та: седые пряди, скуластое лицо, лицо серьёзное, глаза потускнели. Всё больше думала: «Неужто я и вправду зэчка теперь? Разве предположишь, что так жизнь повернётся?» А тут ведь, что судьба выкинет от того и не зарекайся…
Вот она идёт теперь обратно, платок до глаз, сердце хватается за рёбра. А дом-то её жив ещё, или уж давно разобран и по дачам растащен? Но, к счастью, мелькают родные светлые стены между берёз на самом краю оврага. Внизу журчит знакомый ручей, квакушек хор. Во сне сколько раз сюда возвращалась и вот опять дома. По ту сторону оврага леса с груздями, маслятами и сыроежками. Вот бы сейчас с корзинкой туда да пока не прогнали.
Тихо так пробралась к старой калитке, вытащила ключ из укромного местечка под кровельной доской, открыла Ожидала встретить дух сырости а его и нет. Свет зажгла в кухне чисто, герань цветёт розовым фонтаном на подоконнике! Вера даже растерялась. Всё на своих местах кто-то ухаживал
Ве-ра! Ве-ра! вбежала соседка, тётка Дуня. Ой, ахнула вместо «здравствуй», и не узнать! Я смотрю, свет горит, думала, ты. Вот, принесла перекусить, с дороги голодна небось! водрузила на стол банку свежего молока да хлебушек, закутанный в полотенце. Спасибо вам, Дунечка, вы за домом смотрели? Да кто ж ещё, дом бросать-то грех
В этот момент озорной мальчишка, лет тринадцати незнакомый, подрос, видимо, пока Вера сидела сунул в руки пакет: «Мамка просила передать» и уже умчался. Сало копченое так и манит! Даже слюнки потекли.
И через час, не сговариваясь, без всяких приглашений в дом ворвалась Танька Веркина подруга школьных времён. С порога обняла: Ты что, думала, мы тебя стороной обойдём? Брось! Баба бабу всегда поймёт. Это была самооборона, и мужикам так и не понять! Женская солидарность у нас святая, держись!
Тут уж Вера и не выдержала слёзы выступили от неожиданной поддержки. Захлебнулась радостью, кусок в горло не идёт. «Спасибо вам!» вслух и про себя сто раз повторила.
К ночи, ложась в чистую, свежую постель, Вера едва прикрыла глаза, как в окно просунулся загрубелый кулак стучит кто-то. Да как же, по походке даже сквозь темноту поняла наш староста, Олег.
Не выходи, давай через окно. Мы тут с мужиками посовещались и решили держать зло глупо. Нашёлся бы другой повод, без тебя, Аркадий сам виноват был, чего уж. Правда, туго без фермы, но винить тебя не будем. Вот тут мы тебе, на первое время, деньжат собрали. Не отказывайся, бери! тут же сунул в щёлку между рамок сложенные рубли и исчез в ночи.
Верке стало теплее на душе. Не все вокруг камнями кидаются, есть и доброе в людях. А жизнь она ведь тоже может поворачиваться лицом никто не знает, когда именно.
Автор: Анфиса СавинаНа следующее утро Вера проснулась от запаха свежего хлеба оказалось, дунечка снова накормила. За окном стонал ветер, раздувая занавески, а в доме дышалось свободно. Всё чужое, колючее, будто смылось за ночь стали роднее стены, пола скрип, даже старая фоторамка странылась на своём месте.
Вера накинула сидельник, вышла во двор и, не сдержавшись, босая ступила в траву. Холодно, росно, но радостно будто с плеч ушёл не только срок, а весь прошлый тяжёлый ком. На скамейке у калитки сидела Танька, болтала ногами, болтая с мальчишками из соседских дворов вскоре и те подошли поближе, поглядывая на Веру искоса.
А вы чего, к школе не собираетесь? с напускной строгостью хмыкнула Вера.
Пойдём, тётя Вера, покажете, как корову доить! вдруг выпалил один из ребят.
И тут Вера рассмеялась впервые так просто и легко за много лет. Смех звенел, отгоняя остатки страха и тоски.
Покажу, конечно, а как же! proговорила она уже совсем другой, обновленной Верой. Всё покажу, всему научу. Кто если не мы?
В этот миг она поняла: дом, память, свои и чужие всё можно собрать вновь, по кусочку, как узоры на рушнике. Она не чужая, она необходимая часть этого глухого, но живого мира. И впереди будет ещё много трудностей, пересудов, ночной тоски, но уже была у неё прочная опора в малых радостях и людях. Настоящее, простое, домашнее счастье, для которого и возвращаются.
И над оврагом, где звонко квакает в прорези солнца хор лягушек, впервые за шесть долгих лет для неё расцвёл новый день.
