Наташа, а это у тебя что? Сергей Сергеевич, которому уже стукнуло шестьдесят, довольно причмокнул губами после третьей стопки черносмородиновой наливки, протянул тяжелую руку и упруго ущипнул меня за бок.
Прямо там, где юбка врезалась чуть выше бедра особенно когда я садилась.
Причем сделал он это прямо при гостях, громко, словно объявил открытие сезона сбора помидоров.
Серег, ты совсем? попыталась я по-доброму убрать его руку, будто стряхнуть навязчивую осеннюю муху, но он был непоколебим, как строитель-ударник советских времен.
Его пальцы, похожие на короткие пережаренные сосиски, вновь вцепились мне в талию, нанося мне не столько физическую боль, сколько удар по самооценке.
Смотри, Петрович! обратился Сергей к нашему соседу, Анатолию Петровичу, который уже набрался храбрости и тянулся вилкой к селедке под шубой. Я ей говорю: Наташа, хватит булки на ночь трескать! А она мне: Это возраст, ну гормоны!
Сергей прыснул смехом, и его живот затрясся, угрожая разорвать пуговицы на рубашке, как проржавевший болт на Жигулях.
Какие гормоны, это лень, матушка! подытожил он, исполненный собственного величия, и водрузил локти на стол.
Сергей, ну хватит, прошипела я сквозь зубы, ощущая, как предательский румянец добирается до самых ушей.
Анатолий Петрович неловко захихикал, уставившись в салат Оливье, будто майонезный бульон там вдруг сложился в шедевр Третьяковской галереи.
А его супруга, Валентина Ивановна, деликатно поправила салфетку, делая вид, что ничего не происходит.
А что хватит? Сергей Сергеевич явно вошел во вкус и не собирался заткнуться. Правду ведь нельзя говорить, да? Наташа, у тебя кожа висит!
Он опять тыкнул мне в бок своим толстым пальцем, как будто проверяет, вскисла ли опара для кулича.
Вот тут, смотри, валиком такой свисает, вещал он на всю нашу гостиную. Как у шарпея складки! Некрасиво, Наташа…
В комнате повисла вязкая пауза, которую нарушал только холодильник на кухне древний Бирюса, гудящий как трактор.
Я, между прочим, для тебя стараюсь, наставительным тоном прогудел он, откинувшись и сложив руки на пуза как патриарх рода. Женщина обязана за собой следить, чтобы мужику приятно было посмотреть, закон природы.
Я взглянула на Сергея Сергеевича пристально.
Впервые за тридцать лет брака словно вижу его из-под нового ракурса.
Шестьдесят два года.
Живот словно грозовая туча висит над поясом, второй подбородок плавно перетекает в шею и словно перепрыгивает плечи, минуя все рельефы И лысина, блестящая от духоты и праздничных яств при свете люстры, как масляный блин к Масленице.
Значит, важно, чтобы нравилось? уточнила я. Мой голос неожиданно оказался спокойным.
Что-то внутри меня клацнуло, как старый рубильник в подвале, и стало легко. Ни стыда, ни привычного терпения больше не осталось. Только ясность.
Конечно! с эйфорией хлопнул себя по груди Сергей, едва не расстегнув вторую пуговицу. Вот я, форму держу!
Какую форму? спокойно я, не отводя взгляда.
Мужскую! спина его выпрямилась так, как позволяли позвонки и ужины за последние двадцать лет. По утрам зарядка, гантели кручу, я в тонусе!
Он попытался втянуть живот, чтобы продемонстрировать тонус.
Зрелище вышло сомнительное.
Живот нервно дрогнул, тяжело вздохнул и лег обратно поверх ремня, врезавшегося в бока.
Мужик быть должен как орёл, а не как мешок картошки, смачно подвёл он итог.
Орёл, значит? я аккуратно, пытаясь не уронить чайник, встала из-за стола.
Ты чего, Наташ, обиделась что ли? крикнул он мне вслед, плеская себе в стопку ещё наливки. На правду не обижаются! Худеть надо, а не губы дуть!
Я вышла в коридор. Тут пахло старой дублёнкой и ваксой.
На стене висело наше старое, ещё от бабушки, зеркало овальное, тяжелое, в резной раме, помнящее, наверное, еще мою пионерскую форму.
Я сняла его с гвоздя. Тяжеленное! Килограмм пять если не больше, рама впивалась в ладони, но мне казалось перышко.
Возвращаюсь в гостиную, тащу это зеркало как витязь щит перед битвой. Или как явный диагноз.
Гости замирают с вилками, Валентина Ивановна даже не дожевала огурец, остановилась с открытым ртом.
Серёжа, вставай, тихо, но так, что спорить никто не осмелился.
А что? единственное, на что мужика хватило, это послушно подняться: вдруг танцевать будем?
Нет, я поднесла зеркало вплотную, чувствуя его перегар и послевкусие селёдки. Любоваться орлом будем.
Я уткнула зеркало ему прямо под нос, и тут он впервые за вечер слегка стушевался.
Держи.
Он взял раму, руки у него подгнулись от внезапной тяжести.
Наташа, ты что удумала? растерялась его прежняя бравада.
Смотри, сказала я тоном дрессировщика котов. Внимательно.
Он взглянул неуверенно, тяжеловесно.
Ну, вижу. И что?
Теперь пониже вот тут, под пупком, я отвергла всякие сантименты, ткнула пальцем в стекло. Это видишь?
Чего? пытается держаться.
У тебя кожа висит! чётко, резко, с акцентом повторила его же тираду. Даже не висит, Серёжа, а лежит! Вот прям лежит на ремне.
Наташа! попытался он отпустить зеркало и отвернуться.
Нет, держи! прижала я зеркало к нему, не давая сбежать. Это что мышцы? Пресс стальной?
Анатолий Петрович странно захрюкал, с трудом сдерживая смех.
Нет, дорогой, это спасательный круг. На случай наводнения бефстрогановым жиром!
Сергей Сергеевич покраснел до цвета борща, который Валентина Ивановна неудачно пересолила на прошлой Пасхе.
А вот тут, по бокам, я указываю на его ушки, выпирающие из брюк, это у нас крылья орла? Или ушки у молодого кабанчика перед Новым годом?
Перестань! зашипел он, мечтая стать невидимым.
Пусть смотрят! повысила я голос, утопив остатки его героизма. Ты у нас главный критик женской эстетики за этим столом, давай, разберём твою.
Я отхожу, чтобы дать полный обзор.
Давай разберём твою э-э форму. Повернись к свету.
Не буду… начал, но под взглядом мои сдал.
Повернись! приказала я так, что даже бабушкины рюмки вздрогнули.
Он неловко переместился, и в зеркале явился его профиль он был, скажем прямо, далёк от софистики.
И шея.
Вернее, почтительно её отсутствие.
Видишь эти складки на затылке? я спокойно, как судебный медик. Это шарпей, Сергей Сергеевич. С родословной.
Валентина Ивановна уткнулась в салфетку, плечи тряслись от смеха. Анатолий едва не рухнул под стол.
А тут под подбородком? я безжалостна. Что это у нас? Зоб, по-чайничьи, рыбу хранишь на чёрный день?
Я мужик! пискнул Сергей, аргумент наполовину поглотил воздух.
Ах, мужикам можно? сухо хохотнула я. Значит, у меня после двух дочек и тридцати лет у плиты одна складка это стыд, лень и кожа свисает, а у тебя спаскудевший плов на животе это лучший возраст, да?
Я встала рядом с ним, посмотрела в глаза.
А ведь гантели твои тяжелее пульта от телевизора не были последние десять лет.
Вырвала у него зеркало он выдохся за минуту. Стоит передо мной скомканный, с расстёгнутой пуговкой (она наконец со стоном сдалась и укатилась под буфет). Герой-полководец сдулся моментально. Стоит пожилой, лысый и довольно упитанный мужчина, наконец осознавший, что король-то голый.
Садись, внятно сказала я, поставив зеркало к стене, прислонив к комоду. И ешь.
Он плюхнулся на стул, который едва сдержал атаку весом рода Козловых.
И чтобы никому, никогда, заявила я, не слышать мне больше про мои бока и висит. А то повешу это зеркало тебе напротив тарелки. Будешь хрустеть огурцами и любуюсь, как жуёт твой пеликан.
Анатолий Петрович со смеху отполз под стол, Валентина Ивановна едва отдышалась.
Сергей медленно тянул вилкой маринованный грибок, будто мечтая уменьшиться до размера пуговицы, глядя исключительно в тарелку.
И знаете в комнате стало необычно легко.
Как будто кто-то наконец распахнул форточку в прокуренной хрущёвке, да и впустил просто свежий воздух.
Я заняла своё тронное место, аккуратно отрезала себе огромный, чудовищно аппетитный кусок Наполеона (что сама вчера выпекала к пяти вечером, плача над коржами, и настраивая себя не есть для талии).
Крем выползал сбоку, коржи похрустывали, как свежевыпеченные куличи по Пасхе.
Наташа, и мне кусок, побольше, тихо попросила Валентина Ивановна, протянув тарелку. К чёрту диету, жизнь одна!
И я с вами! подмигнул Анатолий Петрович, разливая морс. У меня, кажется, тоже крылья начали пробиваться, потренирую их тортиком.
Сергей на секунду поднял глаза: в них промелькнула новая, неожиданная робость.
Бросил взгляд на торт. Потом на зеркало у стены: оно все еще стояло, как невидимый судья.
В его отражении ноги в носках разного цвета: один чёрный, другой темно-синий. Орёл, ёлки-палки, домашний.
Извини, Наташ, пробурчал он, ковыряя скатерть. Черт попутал, погорячился.
Да ешь ты, Серёжа, ешь, с удовольствием произнесла я, вгрызаясь в сладкий заварной крем. Силы тебе нужны.
Он приподнял бровь вопросительно.
Гантели пора доставать, улыбнулась я. Ты ведь у нас атлет.
Вечер понесся дальше старой доброй колеёй рассказы про огород, цены в рублях, соседей.
Но как-то вдруг стало по-другому: мой идеальный критик словно сдулся, стал обычным человеком: со своими страхами, смешными складками и неровными носками.
И знаете что?
Этот Наполеон был самым вкусным тортом за последние двадцать лет.
С тех пор зеркало у стены так и осталось, я его не убрала.
Сергей теперь, проходя мимо, каждый раз жалобно втягивает живот и гордо выпрямляет плечи.
А про мою висящую кожу тишина.
Видимо, опасается разбудить своего внутреннего пеликанаА вечером, когда гости разошлись, а сахарный песок в чайнике зазвенел на стенках, Сергей тихо подсел ко мне на кухне.
Наташ… выдохнул, словно проглотил половинку того самого Наполеона. Всё правильно ты сегодня сделала. Я глупо совсем, прости.
Я кивнула, но спокойно никаких струн не дрогнуло внутри. Как будто мне наконец вернулась моя собственная комната после долголетней сдачи чужому квартиранту.
Мне теперь зеркало это как будильник, добавил он, неловко усмехаясь. Буду, может, по-настоящему гантели доставать Вместе не хочешь? Ну, если утром, без свидетелей.
В его словах не было ни бравады, ни раздражения. Только робкая надежда словно он снова вспомнил, каким был, когда только влюбился в меня тридцать лет назад.
Я поставила перед ним ту самую старую чашку с отбитым краем, налила чаю крепкого, как наша жизнь. Мы сидели вдвоём на потрескавшемся кухонном диване, над пустыми тарелками, среди крошек и послесловий прожитого дня.
На стене зеркало, в нём чуть отражаемся мы: две почти неуловимые тени, вставшие рядом.
И вдруг стало ясно: всё это можно переломить, если просто однажды сказать довольно.
Потому что зеркало ничего тебе не простит, но оно может научить тебя любить отражение, наконец узнав оно ведь твоё. Живое, настоящее, пусть и не идеальное.
Я коснулась Сергея рукой, и, впервые за много лет, его ладонь не казалась такой уж тяжёлой.
Ладно, атлет, сказала я мягко. Попробуем вместе. А пока допивай чай, скоро рассвет.
А за окном уже начинали щёлкать скворцы, и над остывшей улицей рассыпался первый утренний свет светлый, почти прощающий.
Иногда, чтобы начать новую жизнь, достаточно просто поставить зеркало на своё место.
